— Г… Говорили, что мол вы собираетесь ограбить башню. И, мол, ежели вы до неё доберётесь, то получите такую силу, что всему миру хана настанет, — затараторил бандит, — Уж не знаю, с чего они это взяли…

Мы с Бернардом переглянулись. Ну конечно, вот оно и подтверждение. Эти засранцы сами хотят наложить лапу на содержимое башни. Более того, они прекрасно осведомлены о наших планах уничтожить её к чертям собачьим. И видимо, таким интересным образом пытаются нам помешать. Нападать в лоб они боятся. Сотня латников или две, а у нас с Сенешалем минимум в три, а то и в четыре раза больше людей. Но пытаются настроить против нас кого только могут и перебить поодиночке. Впрочем, сегодня их россказни сыграли нам на руку.

— Понятно, — кивнул я, — Пожалуй это всё, что я хотел от тебя услышать. Не скрою, твоя словоохотливость меня прямо-таки порадовала. И если с местом схрона ты не соврал, то я пожалуй сдержу своё слово и не трону тебя на этот раз. Попадёшься нам снова — повесим на суку, как обычного бандита.

В глазах разбойника зажёгся огонёк надежды. Сейчас ему дадут уйти. Да, одному. Да, с голой жопой. Но он уже однажды поднялся с самого низа, сколотив свою банду. Сможет и ещё раз это сделать. Опыт есть. Только на этот раз её нужно сделать больше и сильнее. Сто, а лучше — сто пятьдесят человек. И уж тогда то он всем покажет. И этому засратому рыцарю, и этому поганому городишке! Бандит ещё не понимал, что никуда я его отпускать не собираюсь. Лишь делаю вид, чтобы не дёргался раньше времени.

— Я пожалуй пойду, — бросил Бернард, — Надо посмотреть, как у ребят продвигается работа.

Я молча кивнул. Сержант тут же скрылся за дверью. В комнате повисла напряженная тишина.

— Эх, жаль Ульфа убили, — покачал головой Ольрих, садясь на завалинку. Сел, и с деловитым видом принялся вытирать лезвие о стёганку убитого бандита, — Хотел его по здешним бабам провести, показать самых сисястых, но видать не судьба.

В ответ на это Остин продекламировал слова старой солдатской песенки:

'На войне, как на войне,

Всякое бывает,

Зазеваешься, браток,

Тут же убивают.'

— Да у вас просто сердца нет, — прогудел Ольрих, убирая фальшион и отпихивая труп бандита в сторону, — Всё бы хиханьки, да хаханьки. А парня то убили. Жалко.

Эрик ухмыльнулся в усы и ответил ему вторым куплетом:

'На войне, как на войне,

Жизнь не мёд и сахар,

Коль ты нюни распустил,

Шёл бы лучше нахер.'

Ольрих поморщился, сплюнул себе под ноги и ответил:

'У поэтов на войне

Рот испачкался в говне.'

Все бойцы громко заржали. Я тоже невольно улыбнулся. Ульфа, конечно, было жалко. Но ребята правы. На войне без потерь не бывает. И мы сегодня ещё очень легко отделались, разменяв трёх своих, на семь десятков бойцов врага. Быть может, наш манёвр и правда сыграл в том немалую роль. Без него потерь было бы намного больше. Вообще, конечно, забавно оно получается. Сегодня сидим и ржём над трупом погибшего товарища. А завтра, быть может, кто-нибудь из ребят будет читать похабные стишки над моим бездыханным телом. Жизнь, она сука, такая. Внезапная.

Дверь снова открылась. Внутрь ввалился Велдин. В руках он тащил здоровенный и, судя по покрасневшему от натуги лицу бойца, очень тяжелый ларь. Сундук был сколочен из новеньких, промасленных досок и обит узорами железа. Кое-где в небольших щелях между ними забилась земля.

— Нашли! — выдохнул он, грохнув сундук на пол, прямо передо мной, — Ну и тяжелый же, сука! Поди с низу до верху монетой набит! Ежели так, то мы сейчас награбим больше, чем получили за все контракты вместе взятые.