Такой добропорядочный сын, несомненно, заслуживал особой привязанности отца. К несчастью, добродетель раздражала лорда Дэрракотта. К тому же он с презрением относился к тем, кто не мог дать ему отпор. Мэтью же был самым кротким из его сыновей, и хотя женитьба предоставила ему некоторую независимость от отца, он все еще оказывал милорду какое-то нездоровое почтение, охотно демонстрируя горячую готовность выполнять немедленные высокомерные приказы его светлости. В награду за такое сыновнее уважение Мэтью был назван трусом, у которого отваги не больше, чем у домашнего петуха. А поскольку поведение Мэтью во многом определялось понятиями его властной и правильной жены, милорд добавил, не покривив душой, что сын, ко всему прочему, еще и подкаблучник.

Что думала леди Аурелия о его светлости, не знала ни одна живая душа, ведь она была воспитана на понятии, что положение главы семейства требует неукоснительного соблюдения правил приличия. На взгляд постороннего, леди Аурелия была примерной невесткой, ни в чем не перечащей его светлости и не воодушевляющей мужа на отпор диктаторским замашкам отца. Простодушные люди, такие, как, например, миссис Дэрракотт, не переставали изумляться противостоянию Мэтью и его отца. Но сам лорд Дэрракотт не был столь простодушным. Наоборот, он был прекрасно осведомлен о том, что в главном Мэтью повиновался только жене. В результате его светлость относился к снохе со смешанным чувством уважения и неприязни, не упуская удобного случая вонзить в нее то, что именовал «стрелой остроумия».

Милорд всячески поощрял сына Мэтью и Аурелии Винсента в карьере, которую его родители считали губительной. Некоторые подозревали, что именно в Винсенте милорд видел отражение собственной юности, но, как горько заметил однажды Гранвилль, довольно странно (если не сказать сильнее), что чувства милорда к Винсенту не идут ни в какое сравнение с привязанностью, которую он испытывал к Ричмонду.

Мэтью Дэрракотт был круглолицым, довольно тучным мужчиной, не таким высоким, как его отец или братья. Когда он был спокоен, то выглядел так, как ему и было предназначено выглядеть природой, — добродушным, чуть ленивым человеком в добром расположении духа. Но в тревоге выражение его лица резко менялось на брюзгливое, с нахмуренными бровями, а явно надутые губы придавали ему сходство с капризным ребенком.

Выйдя из экипажа, Мэтью Дэрракотт увидел Чоллакомба, поджидающего его у открытых дверей дома. Предоставив лакею Джеймсу помогать леди Аурелии спускаться, он взбежал по пологим ступенькам, ведущим на балкон, и воскликнул:

— Это черт знает что, Чоллакомб! Где мой отец?

— Его светлость на прогулке с мистером Ричмондом, сэр, и еще не вернулся, — ответил дворецкий.

— А этот тип, не знаю его имени, еще не приехал?

— Нет, сэр. Вы прибыли в первых рядах. Как вы, несомненно, знаете, мистер Мэтью, мы ожидаем также и мистера Винсента с мистером Клодом, но…

— А, этих, — бросил Мэтью, пренебрежительно пожав плечами при упоминании своих собственных сыновей.

К тому времени к нему присоединилась его жена. Она никогда не упрекала мужа прилюдно и сейчас ограничилась лишь одним взглядом, величественно произнеся:

— Добрый день, Чоллакомб. Надеюсь, вы в добром здравии?

— Да, миледи, спасибо. Полагаю, миссис Дэрракотт сейчас в зеленом салоне. Может быть, ваша светлость соизволит…

Он замолчал, потому что в этот момент в аванзале появилась миссис Дэрракотт:

— О, Мэтью! Моя милая Аурелия! Как я рада вас видеть! Не ожидала вас так рано. Но все равно мне приятно вас видеть.

— Мы останавливались в Торнбридже, — объяснила леди Аурелия, подставляя своей невестке щеку для поцелуя. — Я не в состоянии перенести более тридцати или сорока миль за один переезд — для меня это слишком утомительно.