— Неуместная веселость? — вмешался Мэтью.

— Если вы еще сами этого не заметили, мой милый… Его отвратительный провинциальный выговор появляется у майора лишь тогда, когда, как это ни прискорбно, ему становится ясно, что вся семья относится к нему с откровенным презрением. Это от меня не укрылось.

— Вы хотите сказать… Нет, не могу поверить. Он начинает говорить как неотесанная деревенщина, когда перестает следить за своей речью? Если только… если только он не притворяется. Право слово, какое дьявольское притворство!

— Я не сторонница легкомыслия, но не могу не признать, что в ответ на неприятие его семьей майор по большей части проявлял себя человеком большой выдержки, — сдержанно сказала ее светлость.

Мэтью покраснел. Теперь он был совершенно растерян. Леди Аурелия, довольная, что ее слова попали в цель, продолжала тем же спокойным тоном:

— Что же касается Винсента… Я бы осмелилась заметить: будет осмотрительнее, если я останусь в усадьбе Дэрракоттов. Я считаю, что во мне больше здравомыслия, чем вы себе представляете. Я не страдаю излишней чувствительностью. Я никогда не позволяла, чтобы брюзжание вашего отца действовало мне на нервы, и будет странно, если я позволю это сейчас, по прошествии почти тридцати лет. Я хочу здесь остаться, будьте уверены, особенно потому, что Эльвира дважды просила меня об этом.

— О, она, несомненно, опасается вашего отъезда. Я не подумал об этом, но поверьте, мне от всего сердца жаль ее. Одно грубое слово моего отца вызывает у нее нервный срыв. Если бы она научилась хоть немного ему противостоять… Но… я никогда не обольщался ее сообразительностью. Вам не будет слишком скучно с ней?

— Можете успокоиться на этот счет. У нас вошло в привычку вести беседы ни о чем, несмотря на то, что у нее явно не хватает мозгов. Эльвира всегда в хорошем настроении и так внимательна, что можете не опасаться — мне с ней будет неплохо.

С этими словами леди Аурелия снова принялась за свою книгу, а Мэтью, поняв это как знак окончания аудиенции, запечатлел поцелуй на ее щеке и ретировался в свою комнату.

— А! Аякс! Дышите воздухом? Или меня поджидаете?

— Всего-навсего дымлю, — отвечал Хьюго, приподняв руку, чтобы показать зажатую между пальцами сигару.

— Несносная привычка, осмелюсь заметить. — Винсент стал лениво подниматься по ступенькам. — Но кто я такой, чтобы делать вам замечания?

— Зачем вы так говорите? Мне жаль, но все, что я ни сделаю, вы находите несносным.

— Можете в этом не сомневаться. Я считаю добродетель смертельной скукой. У меня самого ее немного. Добродетельные люди неизменно скучны, чего я им простить никак не могу.

Ответом был басистый смешок Хьюго.

— Ничего не получится. Вы стараетесь подшутить надо мной. Подумать только, назвать меня добродетельным! Вы заставили меня покраснеть, словно барышню. — Он бросил окурок сигары в одну из клумб внизу. Когда Хьюго снова повернулся к Винсенту, то заговорил совершенно иным тоном и с меньшим, чем обычно, провинциальным выговором: — Увы, Винсент! Пикировка не поможет ни мне, ни вам. Я был бы вполне доволен, если бы вы были на моем месте, но ничего не поделаешь: нам ничего не остается, как принимать все, как есть.

— Да, вы то же самое написали моему деду, не так ли? — сказал Винсент.