– Стой! Стой! Именем короля!

Крик доносился издалека. Таунсенд пренебрегла им и, путаясь в промокших юбках, мчалась по узкому проходу, который был темным и зловонным, но вывел ее к широкой мощеной улице в гущу вопившей, марширующей толпы.

Таунсенд отпрянула, напуганная этим неожиданным зрелищем. При виде разъяренных лиц взор ее помутился, голова пошла кругом, и она не сразу заметила, что толпа состоит из женщин.

– Хлеба! Хлеба! Хотим хлеба! – кричали они. – Смерть королеве! Смерть австрийской шлюхе! На куски разорвем ее сердце!

Таунсенд оглянулась. И с упавшим сердцем увидела толстяка-солдата – он загородил собой проход, из которого она только что выбежала, а остальные стражники толпились позади него. Вобрав голову в плечи, она поспешно нырнула в бурлящую, орущую толпу. В руках у женщин были дубины, топоры, сабли, вилы. Кто-то сунул ей в руки длинную палку. Это была пика. Таунсенд потрясение уставилась на нее.

– Что происходит? – спросила она женщину, отчаянно вопившую с ней рядом.

Та усмехнулась, обнажив гнилые редкие зубы.

– Идем на Версаль, голубка, чтобы схватить короля и укокошить королеву!

Значит, это и есть та смертоносная толпа, о которой говорили солдаты! Кровь застучала у Таунсенд в висках – ведь Ян сейчас в Версале!..

Перед ней возникло прекрасное, обожаемое лицо мужа. Каким усталым, измученным был Ян, когда она видела его в последний раз. Как больно его ранили ее злые слова. Она снова взглянула на пику, которую держала в руках. «Благодаря чепцу и перепачканному платью меня легко принять за одну из участниц этого марша», – подумала она. Да и опасно пытаться попасть в Версаль иным способом, даже если удастся угнать чью-то лошадь или выпросить у кого-нибудь деньги, чтобы заплатить вознице. Каким бы абсурдом это ни казалось, здесь, в толпе вооруженных, безымянных женщин она была в безопасности.

Тяжело дыша, Таунсенд принялась вместе со всеми размахивать пикой и кричать. И хотя слова застревали у нее в горле, она принуждала себя произносить их:

– К оружию, граждане. К оружию! Все в Версаль! Смерть королеве!

Двери покоев герцога Война распахнулись, и вошел Ян Монкриф. Не зажигая свечи и не скинув с плеч насквозь промокший плащ, он поспешно раздвинул занавеси и выглянул в окно. Уже спустилась ночь, и во дворе было темно, но слышались крики толпы, кишевшей по ту сторону запертых ворот военного плаца. Время от времени угрозы и брань заглушались звуками выстрелов или громкими, радостными возгласами при виде еще одной насаженной на пику головы гвардейца.

«Будь они все прокляты! – подумал Ян. – Людовику следовало рассеять их картечью в ту самую минуту, как они появились здесь, а он лишь отдал приказ запереть все входы и выходы. И все, кто сейчас находился во дворце, оказались в ловушке. Сидят и ждут, как загнанные зайцы, чтобы эта обезумевшая чернь устала и разошлась на ночь, либо баррикады рухнут, и тогда кровожадная свора ринется во дворец и перережет весь Двор.

Боже правый, как найти Таунсенд во всей этой кутерьме? Сотни людей проводят сейчас время в бесполезной болтовне здесь, в салонах, либо снуют в Военный зал и обратно, давая советы королю, обдумывая побег или успокаивая жен и любовниц, которые толпятся у слуховых окошек, с тревогой ожидая – чего? Смерти от руки жаждущих крови простолюдинок? Спасения в образе идущих из Парижа частей, оставшихся верными присяге?

Никто по-настоящему ничего не знает. В забаррикадированном дворце паника, замешательство. Разумеется, положение может измениться. Эти распалившиеся женщины готовы на все и, вероятно, достаточно для этого пьяны, благодаря винным лавкам, разграбленным ими по пути в Версаль. Не говоря уж о том, что они вооружены двумя пушками на конной тяге...»

Дверь в глубине комнаты открылась, вошел Эмиль.