Дверь в глубине комнаты открылась, вошел Эмиль.

– Ни одной горничной, – сказал он. – Все куда-то подевались. И, должно быть, захватили с собой бренди. Буфет пуст.

Ян помолчал. Вспыхнул огонек, и Эмиль двинулся по комнате, зажигая свечи одну за другой. Потом постоял, потирая замерзшие руки, и лишь тогда осмелился искоса взглянуть на герцога. Заметив, что Ян не потрудился снять промокший плащ и шляпу, он нахмурился.

– Я заглянул, как вы велели, в приемную, что рядом с парадной спальней Его величества, – сказал он, – и таким образом был ближе всего к источнику новостей. Большинство придворных собрались в Большой галерее. Выяснилось, что маркиз де Лафайет, командующий Национальной гвардией, прибыл час назад во главе взбаламученной черни. Он заверил короля, что впредь королевской семье ничто не угрожает, и Национальное собрание намерено утром принять соответствующее решение. На основании этого королеву, так же, как и короля, убедили отречься от престола. Все устали, даже, по-моему, эти несчастные создания, которые молотят палками в дворцовые ворота, скоро встанут где-нибудь лагерем на ночлег. Тогда мы получим несколько часов передышки.

Ян не произнес ни звука, и Эмиль продолжал:

– Я послал одну из горничных в Зал для игр, но и там никто герцогини не видел. Как я понимаю, ваши поиски тоже не увенчались успехом?

Ян молча кивнул.

– Что мы предпримем?

– Я еще не решил.

– Тогда я принесу вам поесть.

«Нам следует подкрепиться, – подумал Эмиль. – Поскольку ясно, что герцогини в Версале нет».

Он понимал, что им предстоит еще одна поездка назад, в Париж. Нет сомнений, что герцог пожелает вернуться туда, хотя каждый из них в поисках Таунсенд обшарил, можно сказать, весь город. Но как, интересно, выбраться теперь из осажденного дворца? Видит Бог, им еще повезло, что они сумели проникнуть сюда, и то лишь благодаря тому, что герцог случайно вспомнил о калитке, которой почти никогда не пользовался, – она открывалась из министерского двора на улицу Гран-Коммен. Через эту калитку они и проскользнули, пока женщины ломились в главные ворота дворца.

Как разузнал Эмиль, сразу после королевского завтрака прибыл герцог де Майе с известием, что из Парижа движется вооруженная пушками шеститысячная толпа. Король, которого министры сумели убедить в том, что все спокойно и Национальная гвардия способна укротить чернь, к тому времени уже отправился, как обычно, на охоту в Веррьерские леса. Посланные за ним вдогонку не могли найти его до трех часов пополудни, а когда он вернулся со свитой во дворец, было уже поздно предпринимать какие-либо шаги.

Всю вторую половину дня министры убеждали Людовика бежать в Рамбуйе и там в полной безопасности ожидать предложений, которые могут поступать от толпы и Национального собрания. Они советовали также выдать фламандской пехоте и королевским гвардейцам, которые, в отличие от предателей, национальных гвардейцев, остались верными королю, порох, поскольку их мушкеты сейчас незаряжены. Король отказал. «Никакого насилия, никакого кровопролития!» – твердил он. Однако после того, как несколько дворцовых стражей и один-два штатских были зарезаны в версальских садах, он согласился выдать патроны и покинуть Версаль – хотя бы ради спасения семьи.

Как это ни невероятно, толпа помешала ему уехать. Едва заметив, что ворота Большой конюшни открываются, она рванулась вперед с воплем «Король удирает!», накинулась на кареты, поданные для королевской семьи, чтобы увезти туда, где они будут в безопасности, перерезала постромки и увела лошадей. Отъезд короля стал невозможен.

«Пускай! – думал Эмиль, обшаривая небольшую кухоньку при огоньке единственной свечки.