Гвидо Габрианелли, Человек‑молот

Я, как и мои собратья по цеху, был поражен воинственностью этого иностранца. Боксеры часто помещали вызывающие объявления в этой газете, но, как правило, это происходило, когда страсти накалялись, начинать же отношения со злобы было нелепо. Но мистер Ярдли почувствовал вкус серебра в этой абсурдной ситуации и решил, что такое напыщенное бахвальство привлечет толпу зрителей. Пока он занимался приготовлениями, я опубликовал ответ, который мистер Ярдли посоветовал сделать как можно более вызывающим.

Пусть мистер Габрианелли, этот боец из Италии, знает, что я готов сразиться с ним на ринге в любую минуту. Я не подвергаю сомнению его заявление, что в своей родной стране он сломает кулаком челюсть любому противнику, но мистер Габрианелли должен помнить, что здесь ему придется сражаться с людьми твердого характера, и я сомневаюсь, что британскую челюсть можно сломать даже наковальней. Если мистер Габрианелли будет настолько безрассуден, что согласится на предложенный им самим поединок, я искренне надеюсь, что все, кто считает этот остров своей родиной, придут посмотреть, что происходит с иностранцами, которые приезжают к нам, чтобы хвастаться попусту.

Бен Уивер

Об этом поединке только и говорили ценители искусства кулачного боя, и посмотреть его пришло больше народа, чем мы могли мечтать, так что театр мистера Ярдли в Саутворке едва мог вместить всех желающих. Сбор от поединка составил более ста пятидесяти фунтов, из которых треть причиталась мистеру Ярдли и по трети – каждому из бойцов.

Габрианелли был настроен по‑боевому. До этого я видел его один раз, но издали – когда он разгуливал по городу в своем глупом красном костюме, украшенном всякой ерундой и лентами, и, глядя на него, я подумал, что любой британец сможет свалить этого итальянца одним дуновением. Теперь же, когда мы оба разделись до штанов, чулок и туфель, я увидел, что имею дело с силачом. К тому же в нем было что‑то пугающе звериное. Голова – свежевыбрита, а спина и грудь – покрыты густыми черными волосами, как у африканской обезьяны. Зрители тоже думали, что увидят глупого фата, который не станет снимать перед матчем парика, и теперь в немом изумлении таращились на эту гориллу, тяжело ступавшую взад‑вперед в своем углу ринга, разминая мышцы груди и рук.

Однако мои опасения, по крайней мере в отношении этого матча, оказались беспочвенными. Как только поединок начался, Габрианелли нанес мне сильный удар в подбородок. Признаюсь, удар был неожиданным и чрезвычайно болезненным, но под одобрительные возгласы толпы я продемонстрировал, что моя челюсть цела. Повернувшись спиной к противнику, я легонько ударил себя по обеим щекам, и толпа взорвалась бурным восторгом.

Габрианелли сделал попытку подкрасться ко мне сзади, воспользовавшись моим кривляньем. Я знал, что подвергаю себя опасности, но моя выходка понравилась зрителям и, что еще важнее, мистеру Ярдли, который никогда не скупился на дополнительное вознаграждение своим лучшим бойцам, так же как был всегда безжалостен по отношению к тем, кто на ринге слишком часто проигрывал. Так или иначе, я успел вовремя наклониться и избежать мощного удара этого Человека‑молота, сам ударил правой, метя прямо в живот, и разогнулся, намереваясь ухватить его и оторвать от пола.

Мне это удалось. Я отбросил его, и, можно сказать без преувеличения, он полетел словно подхваченный порывом сильного ветра, пока не ударился ногами об ограждение ринга и не упал там, в толпу подбежавших зрителей, которые с радостью принялись колотить его ногами. Толпа бесновалась, и я поднял вверх руки в победном жесте, приглашая Габриаиелли вернуться на ринг. Он лежал без движения не дольше секунды, потом встряхнулся и встал на ноги, с трудом понимая, что произошло. Когда он повернулся ко мне, я увидел, что его лицо, а также бритая голова стали пунцовыми.