- Граф, вы прямо-таки интригуете меня, причем интрига ваша беспощадна. - Лесовский удобнее расположился в кресле: - Говорите прямо, без всяких обиняков. Примерно я догадываюсь, о чем вы хотите вести со мной разговор.

- Я тоже думаю, что вы человек неглупый, и догадаться не трудно, что речь пойдет о возлюбленной Султанова, его бывшей секретарше Архангельской. Я во всех подробностях знаю о ее насильственном грехопадении. Женщины, приятельницы моей жены, знаете ли - невероятные сплетницы, но на этот раз сплетня не разошлась с истиной. Я допускаю мысль, господин инженер, не занесла ли нож над спящим приставом жертва, Лариса Архангельская? Она имела на это полное право! Судя по моим наблюдениям, а я встречал ее в Фирюзе на пирушке, Архангельская горда, самолюбива.

- Граф, я решительно опровергаю эту версию! - заявил Лесовский, ясно понимая, что с приставом расправились эсеры. Но не назовешь же их имена!

- Что ж... Ежели так, то остается одна-единственная версия: Султанова убили эсеры? Но в таком случае, вы, если не прямо, то косвенно замешаны в убийстве.

- Ваше сиятельство, да вы что?! - Лесовский привстал в кресле. - Я действительно испытывал неприязнь к Султанову, и имел полное основание ненавидеть его - он похитил у меня невесту, но я не думал поднимать на него руку.

- Косвенно вы виноваты в том, что высказали сожаление этому туркмену, Бяшиму. Кто-то, вероятно, при вашем разговоре присутствовал? Слухи о разгроме общины дошли до социал-революционеров, и они сказали свое слово.

- Не знаю, ваше сиятельство. Не помню, чтобы кто-то слышал наш разговор с Бяшимом, - начал напропалую врать Лесовский.

Доррер слушал его, то хмыкая, то улыбаясь чему-то, наконец, встал:

- Хорошо, Николай Иваныч, я не стану вас ни арестовывать, ни преследовать. Но, попрошу учесть, если понадобится, вы должны замолвить за меня словечко перед социал-революционерами. Жизнь наша с вами, сами знаете... Все мы ходим под одним богом. Вы меня поняли, надеюсь?

- Понял, но...

- Без всяких «но», господин инженер. Прощайте, и пусть вам улыбаются удача и счастье. - Он подал Лесовскому руку.

- Н-да, странные дела творятся. - Лесовский пожал плечами и направился к двери.

- О нашей беседе, боже упаси, никому ни слова! - предупредил Доррер.

Выйдя из полицейского управления, Лесовский долго не мог прийти в себя; прошел к вокзалу, затем вернулся к городскому саду, снова отправился на вокзал. Мерзкий страх охватывал его до озноба, но страшился он не столько Доррера, сколько своих приятелей социал-революционеров. Стоило ему сейчас пойти к ним и рассказать о том, что царская охранка вышла на след, - они тотчас же «уберут» Лесовского, как опасного свидетеля. «Нет-нет, говорить о допросе ни Фунтикову, ни Макаке ни в коем случае нельзя! А как хотелось бы сказать им пару «хороших» слов за их непрошенную месть! Прав Яков, сколько же невинных людей томится из-за убийств и покушений социал-революционеров».

Лесовский прошагал мимо караван-сарая, нависавшего над базарной площадью высокими громадами стен, свернул в проулок и оказался на Торговой улице, сплошь заставленной сапожными, швейными, шорными, механическими мастерскими. В пестрой веренице раскрашенных вывесок отыскал шапочную. Дверь в нее была открыта, но никого в мастерской не оказалось. Лесовский оглядел небольшую, приземистую, с некрашенным потолком комнату. В ней стояли две ножные машины и верстак, вероятно, для раскройки меха. Из мастерской вела дверь в другую, внутреннюю комнату. За занавесью слышалось звяканье ведром и посудой.

- Хозяева, есть кто-нибудь? Машину тут у вас утянули! - шутливо окликнул инженер.

- Ох, мать ты моя! - выскочила молодка в зипуне. - Кто это тут?! Какую машину? Все машины вроде бы на месте. И первая, и вторая, - заговорила она, настороженно оглядывая гостя.

- Ладно, пошутил я.