- Туркмены, что же вы сидите?! - раздался властный голос полковника Ораз Сердара. - Что вы нашли общего с русскими босяками! Ханлар-бек, Овезбай, Саламан, покинем это логово большевиков!

- Дорогие земляки! - встал с места Овезберды Кулиев. - Пусть баи и полковники уходят. Им здесь делать нечего. Но пусть останутся те, кому дорога бедная туркменская земля, политая кровью и потом народа! Арчин Каюм-сердар, сядь на свое место, не спеши уходить. Твой младший сын уехал в Петроград с большевиками еще в девятьсот шестом году! Твой средний сын и сейчас в песках - он все лето воевал с карателями генерала Мадритова. Неужели ты, арчин Каюм-сердар, пойдешь против своих сыновей?!

- Хай, братишка, не береди душу! - смущенно отозвался старый арчин. - Ладно, митингуйте, я посижу немного.

- Дорогие земляки, оставайтесь и вы! - Оразберды обратился к группе аульчан, в нерешительности стоявших в среднем ряду.

Жители асхабадского аула, глядя на своего арчина, тоже остались. Овезберды спустился со сцены в зал и подошел к ним, здороваясь с каждым.

- Говорят, ты побывал на тыловых работах? - спросил один.

- Да, я был все лето на белорусской земле, там сдружился с большевиками. Мы все должны быть заодно с ними.

- Почему мы должны быть заодно, если они христиане? - возразил другой.

- Потому, дорогой земляк, что не русский бог Христос и не мусульманский аллах заправляют в этом мире, а бедные и богатые. Если ты поддерживаешь Ораз Сердара и Овезбая, то тебе надо было выйти отсюда вместе с ними.

- Я против Ораз Сердара, но и босяки мне в друзья не годятся.

- Значит, ты середняк. Тогда посиди, послушай, и сам решишь - с кем тебе по пути, с бедняками-дехкаканами или с баями и полковниками.

Пока Овезберды беседовал с аульчанами, на сцене Житников, Лесовский, Никонович, Тузин, Батминов совещались, споря друг с другом о чем-то. В зале же по-прежнему стоял протяжный несмолкаемый гул от множества голосов. Рабочие депо и солдаты Сибирских полков, проводив с криками и свистом чиновников областной канцелярии и городской Думы, вернулись в зал и продолжали злословить по поводу их демонстративного ухода.

- А хрен с ними, и без них обойдемся!

- Да катись они к ядрене Фене!

- Баба с возу - кобыле легче! - прорывались с озорным смехом, сквозь шум, выкрики солдат.

Наконец на сцене зазвонил колокольчик. Василий Батминов, здоровяк в солдатской шинели, с грубоватым, обветренным лицом, предоставил слово Житникову.

VI

Полгода прожил Бяшим-пальван в горном ауле, в тридцати верстах от железной дороги, у Фируза и Али Дженга. Аул лепился на склоне горы. Каменные домишки, под ними загоны для коз - такого жилья Бяшим раньше сроду не видал. Поселился он в сарае, где лежали старые бараньи шкуры и дрова для топлива. В первый же день, как привели его персы к себе, Али Дженг спросил:

- Ну что, туркмен, с нами на «охоту» или займешься хозяйскими делами? Будешь воду из ручья носить, мясо рубить, пищу варить...

- Дорогой Али Дженг, ты парень умный, поймешь меня, - сказал Бяшим. - Нехорошо, когда туркмен туркмена станет грабить. У меня рука не поднимется на своих.

- Дурак ты, - сердито возразил Али Дженг. - Твой хан тебя всю жизнь грабит и не боится ни аллаха, ни людского осуждения, а ты на своего Теке-хана косо посмотреть боишься.

- Дженг, я лучше буду еду вам варить, а вы ходите на «охоту».

- Ну, ладно... Каждому свое, - усмехнулся Али Дженг. - Вору - добыча, батраку - кирка и лопата.