– Что-то тебя нехило качнуло с того простого мозга, будто литр, не выдыхая, в себя вылил, – заметил Меченый. – Но если и правда ротощуплому тыкву простерилизовал – уважаю. Так ты псионик, получается? Аккуратнее, в Зоне их отстреливать принято.

– Хотел бы я посмотреть на того, кто решит отстрелить Японца, – хмыкнул я. – «Струна» твоя ему детской игрушкой покажется.

– Не, я не против, крут он бесспорно, – кивнул Меченый. – Но в глаз же ему кто-то засветил – вон фонарь на полряхи расплылся…

– То человек, можно сказать, за твою свободу пострадал, – пояснил я. – Хорош языком молоть, реально утомил.

– Да это я в подвале в молчанку наигрался, вот меня и распирает, – вздохнул сталкер. – Принято, все понял, заткнулся.

Но через минуту все же вновь подал голос:

– Блин, что за погоняло такое – Крезар? Первый раз слышу про такого перца в наших местах.

– Может, от английского «крези», – предположил я. – Типа, псих на всю башню.

– Может, и так, – отозвался Меченый. – Ладно, дойдем до намеченной точки – разберемся.

* * *

Когда кто-то тебя полностью контролирует – это действительно страшно. Вроде все осознаёшь, и даже кажется порой, что совсем немного – и ты сможешь что-то сделать, вырваться из-под пресса чужой воли и вновь стать самим собой. Не послушной тварью, приученной к повиновению болью и страхом, а тем, кем был раньше…

А может, и не был никогда. Может, смутные обрывки воспоминаний, порой всплывающие в сознании, это всего лишь сны. Изредка Хозяин разрешает поспать, и тогда они время от времени пробиваются наружу из-за сплошной черной Стены, тревожат, мучают – и одновременно дарят надежду на то, что все когда-то изменится. Но в глубине души ты знаешь, что никогда ничего не поменяется, что это рабство – навечно. И тогда остается лишь ждать очередного сна – и очередных сновидений… Правда, если их заметит Хозяин, то накажет очень больно, а потом надстроит и укрепит Стену, которая и так в длину протянулась до горизонта, а в высоту подперла облака.

Разумеется, физически никакой стены не существовало. Это был мощный ментальный блок внутри сознания, порабощенного другим сознанием. И это самое другое сознание, когда ему было угодно, пользовалось знаниями пленника. Приходило, словно на склад, бесцеремонно рылось среди тысяч стеллажей, где все было разложено по полочкам, находило то, что ему требовалось, – и исчезало.

Правда, исчезало не всегда.

Иногда ему хотелось поглумиться.

И тогда пленник мог посмотреть чужими глазами на то, во что он превратился. И даже ненадолго вспомнить то, кем он был и как его звали раньше.

Академик Захаров.

Это имя знали в научных кругах всего мира. Кто-то из ученых его уважал, кто-то презирал, кто-то откровенно ненавидел. Но знали – все.

Но случилось так, что ученик академика, профессор Кречетов, убил своего учителя…

Правда, не совсем.

Кречетов забрал мозг Захарова и теперь неограниченно пользовался знаниями и аналитическими способностями учителя.

И издевался. Мстил за те годы, когда был вынужден признавать превосходство академика над собой…

Черная стена внезапно начала растворяться, распадаться на фрагменты, однако Захарова это не обрадовало. Скорее, его сознание замерло от ужаса. Как бы ни старался Кречетов подавить волю учителя, лишить его личности, заблокировать воспоминания – Захаров помнил. Далеко не всё, урывками, туманными картинами, мало похожими на воспоминания, больше на бредовый сон…

Но разваливающуюся Стену Захаров помнил.