– Контейнер рванул? – уточнил я. – Что ж там за отходы такие были?

– Токсичные, судя по тому, как небо светится, – отозвался мужик. – А рвануло знатно. В контейнере тех отходов несколько тонн было, и шарахнуло так, что бетонную плиту перекрытия метров на тридцать в сторону откинуло.

«Интересно, – подумал я. – Ядерные отходы сами по себе не взрываются. Может, помог кто?»

Толпа заволновалась, расступилась.

– Идут! Смотри, идут! – раздались голоса.

Цепь кагэбэшников тоже расступилась, пропуская семерых рабочих в грязных спецовках, несущих в руках инструменты. На головах ликвидаторов последствий аварии были каски, на лицах – респираторы. Возможно, эти люди знали о радиации больше, чем остальные. Или же знали больше те, кто их послал выяснять причины и устранять последствия происшествия и потому дал приказ защитить органы дыхания от смертельно опасной радиоактивной пыли.

– Ну, что там? Как там? – взволнованно спрашивали у них люди из толпы, и я отметил про себя, что им действительно не все равно – они искренне переживали за судьбу предприятия, на котором работали.

Но рабочие не торопились делиться сведениями, которые наверняка составляли строжайшую государственную тайну. Лишь один из них, с татуировкой на кисти, бросил через плечо:

– Нормально все.

И дальше пошел вместе со всеми к крытому грузовику, выехавшему из темноты…

А меня будто током дернуло! Блин, где я мог видеть этот взгляд?

Но память, которая ранее меня никогда не подводила, вдруг словно подернулась дымкой, появившейся из ниоткуда. Я был уверен, что узнал этого человека, но обстоятельства нашей предыдущей встречи с ним были словно в тумане.

Как и имя этого рабочего, которое я, несомненно, знал, но никак не мог вспомнить.

Тогда я просто закрыл глаза и попытался вновь представить этого человека. Ничего примечательного, рабочий и рабочий, измазанный копотью и грязью. Почему ж тогда я остановил взгляд именно на нем, выделив его из группы специалистов по устранению последствий аварии?

И тут мой мысленный взгляд зацепился за единственный кадр «кинохроники», которую я прокручивал в своей голове.

Татуировка!

Она была нанесена на кисть рабочего, и, в общем, не представляла собой ничего примечательного. Якорь, а над ним надпись полукругом «ОДЕССА». Ну служил человек в Черноморском флоте или работал в порту. Моряк без татуировки – все равно что автомат без штык-ножа: оружие, конечно, но все равно некомплект.

Правда, якорь, набитый на кисти рабочего, был необычной формы, четырехлапый. Но такой, если мне память не изменяет, находится на гербе Одессы, которому, по-моему, лет двести, не меньше, так что вроде бы на первый взгляд с татуировкой все было нормально. Только вот кисть рабочего пересекал косой шрам, в результате чего четыре лапы якоря получились будто изломанными, похожими на две молнии…

И тут у меня в голове, несмотря на плавающий в ней туман, сошлись пазлы. Ибо после своих приключений во время Второй мировой войны[2] я на досуге особенно стал интересоваться историей того времени, хотя и так знал о ней немало. И в моем мозгу плотно засело, что Одесса – это не только название города-порта, но и аббревиатура латинскими буквами ODESSA, расшифровывающаяся как Organisation der ehemaligen SS-Angehörigen, что в переводе с немецкого означает «Организация бывших членов СС». А что две молнии-руны «зиг» означают эмблему Schutzstaffel, «отрядов охраны», известных во всем мире как «эсэсовцы», я знал и до этого. Стало быть, вряд ли случайно якорь на руке рабочего в результате шрама – или целенаправленного шрамирования – превратился в две молнии…

Что же касается ODESSA, я помнил, что эта международная организация была создана после окончания Второй мировой войны бывшими эсэсовцами в целях взаимопомощи.