– Ну да, – невесело протянул Шахх. – Если с пулемета засадят и я тушей поймаю с десяток пуль, невидимость держать не смогу.

– И они тебя превратят в мертвый дуршлаг прежде, чем ты до них добежишь, – подытожил я.

– И чего делать? – потерянно спросил Шахх, вконец растерявший пафос и самоуверенность, присущие любому ктулху, особенно – болотному.

– Есть одна идея, – сказал я. – Не уверен, что у нас хватит сил на ее реализацию, но другого выхода я не вижу.

* * *

Земля в Зоне плодородная настолько, что во Вторую мировую войну фашисты из этих мест эшелонами вывозили чернозем, окультуривая им худосочные в плане сельского хозяйства немецкие поля. А радиоактивные выбросы, смертельно опасные для людей, растительности пошли только на пользу. Исходя из чего здесь трава, кусты и деревья имеют свойство расти ненормально хорошо – правда, за исключением экстремально зараженных мест, где растительность хилая, серая, полумертвая.

Но сейчас мы находились в относительно благополучном месте с точки зрения экологии, где трава была мне выше пояса, но при этом пока что не успела разломать в крошку дорогу еще советских времен, грубо сформированную бетонными плитами, брошенными прямо на землю. Да, мощные стебли пробились между теми плитами, кое-где даже разломали их на несколько частей, но в целом по дороге еще можно было передвигаться.

А еще сегодня было ветрено, и высокая трава гнулась под холодными осенними порывами то в одну сторону, то в другую.

Конечно, Шахху можно было попробовать в режиме невидимости пройти сквозь пространство и, выйдя боргам в тыл, получить серьезное тактическое преимущество. Но я понимал, что после прошлого перехода вряд ли у мутанта хватит сил повторить этот подвиг. Ктулху и так неважно выглядел: морда серая, щупла висят, глаза как у протухшей селедки, мутные и впалые, хоть и держится пока что бодрячком благодаря соку саркофаговой мокрицы.

Потому я сказал следующее:

– Свой крутой пояс сними и держи как можно ниже, авось борги его не заметят за зарослями травы. Когда я скажу – выпадай в невидимость и выдвигайся вперед. Но не беги. Если побежишь, по виду травы и треску ломаемых стеблей красно-черным сразу понятно станет, что к ним чешет кто-то крупный. А так, может, ее колебания примут за очередной порыв ветра.

– Ясно, – кивнул Шахх. – Траву не ломать, бежать медленно и тихо.

– На лету схватываешь, – сказал я. – В первом классе был бы отличником. Но для того, чтоб пойти в школу, надо сначала научиться носить штаны. И щупальца побрить, чтоб не пугать детишек.

Ктулху хотел было что-то ответить, но тут из динамика КПК донеслось:

– Але, лошары. Три минуты прошло аж две минуты назад. Начинаю обратный отсчет, по окончании которого кузнецы получают по своей законной пуле в головной отсек. Десять. Девять…

– Ну, я пошел? – спросил Шахх не особо веселым голосом – по ходу, не верил в мою затею. Признаться, я сам сильно сомневался, получится ли, но ничего более путного в голову не приходило.

И более безумного…

В принципе, мозг человека и ктулху не особенно различается – это я понял сразу, как мысленно коснулся содержимого черепушки Шахха. Ктулху мутант человекообразный, по сути, человек генетически усовершенствованный. И потому мне не стоило большого труда внедриться в чердак Шахха, быстро разобраться, что к чему, – благо опыт уже был – и понять, где у него находится нервный центр «шестого чувства», в обычном состоянии спящего что у людей, что у ктулху. Атавизм, оставшийся нам от общих предков, много столетий назад отвечавший за паранормальные способности, которые помогли выжить хилым первобытным людям в царстве гораздо более сильных хищников – и утраченные за ненадобностью по мере развития цивилизации.