Я хлестнул средне, учтя, что болевой порог у такого бугая может быть высоким.

Верное решение!

Взвыл стрелец, бердыш выронил, за глаза схватился. Тут по идее надо или в пах бить, или в горло, чтоб гарантированно и надолго обезвредить противника. Но я не стал. Не за тем я пришел в Кремль, чтоб его охранников калечить.

В следующее мгновение в сантиметре от моего горла появилось широкое лезвие топора и затылка коснулось холодное – острие меча приставили.

– Все понятно, – сказал я, поднимая руки. – Просто я всегда слово держу. Обещал, что третьего удара не потерплю, ну и вот.

В воздухе повисла напряженная тишина. Стрельцы думали, что со мной делать – то ли тут на месте зарубить, то ли не надо. Тот, кто усиленно тер глаза, из которых ручьем лились непроизвольные слезы, был за первый вариант.

– Че ждете? – взвыл он. – Рубайте его, братцы!

И тут же схлопотал смачный подзатыльник от начальника.

– Не ты тут старшой, Тришка, значит, и не тявкай без команды, – степенно произнес бородатый стрелец.

О как у них тут заведено! По ходу, для подчиненных тут простые правила: у каждого есть право голоса. А именно – подавать голос только по команде «голос!».

Длиннобородый же между тем продолжал учить жизни Тришку:

– Он тебе посулил за третий удар? Посулил. Слово сдержал? Сдержал. Значит, справный воин, раз слово держит. А ежели ты не согласный и считаешь себя оскорбленным, можешь прям сейчас его на поединок вызвать – хоть оружным, хоть на кулаках. Но не советую. Ты стрелец неплохой и мне на стене нужен, а не на койке в лазарете.

Хех! А бородач-то опытный вояка, если сразу срисовал мое движение и сделал выводы. В бою решают не мышечная масса, а скорость и точность. Ты можешь быть какой угодно машиной, но реакция на пусть даже не особо сильный удар в пах, в горло и по глазам у тебя будет такой же, как у самого распоследнего задохлика.

Тришка утер слезы с соплями, глянул на меня глазами красными, как у вампира, и сказал:

– Вызову. Попозже. Ежели его в Тайном не приговорят. Щас не вижу ни хрена.

Начальник усмехнулся в бороду и махнул рукой, после чего бердыш от моей шеи убрался и затылок перестало колоть.

– Сам пойдешь али помочь? – поинтересовался бородатый.

– Сам, – отозвался я.

– Больше руками махать не будешь?

– Если твои своими не начнут – не буду.

– Не начнут, – кивнул стрелецкий начальник. – Ну, пошли.

Ну, мы и пошли к зданию, в мертвенном лунном свете выглядящему весьма зловеще.

* * *

Войдя в здание, стрельцы передали меня двоим мордоворотам, изрядно смахивающим комплекцией на нео, разве что не такие волосатые. Эти церемониться не стали: схватили за руки и потащили в полумрак, скудно освещаемый факелами, воткнутыми в специальные стальные держатели на стенах. Понятно, с электричеством в крепости туговато – осада, не до роскоши…

Мордовороты остановились перед дверью, оббитой железными полосами. Один из них, погремев ключами, отпер ее, и меня втолкнули в квадратную каменную кабину площадью меньше, чем в стандартном лифте.

– Жди здесь, – рыкнул один из конвоиров. – Гадить в бадью.

Дверь с грохотом захлопнулась.

М-да, зашибись я в Кремль заглянул. Оружие отобрали, рюкзак отобрали, самого заперли в темном боксе с деревянной бадьей, небрежно накрытой крышкой – ее я успел разглядеть, прежде чем дверь захлопнулась. Судя по вонище, которой несло от емкости, заменяющей отхожее место, не выносили ее с того дня, как сюда поставили. Правильно. Зачем прессовать заключенного? Достаточно запереть его в тесном помещении без вентиляции, заставив нюхать разлагающееся дерьмо, – и через некоторое время он сам без пыток все чистосердечно расскажет, причем и что было, и чего не было, лишь бы сюда не возвращаться.