Но тут моя рука задрожала, меч выскользнул из пальцев. Потому что у меня в глазах потемнело, и я даже не сразу понял почему. Правда, быстро сообразил, в чем дело.

Мне на голову давил шлем, который только что болтался на ней, как кружка на пальце. Давил со всех сторон – спереди, сзади, по бокам, сверху. Медленно так, не спеша, как удав, который наслаждается судорогами жертвы перед тем, как ее сожрать. Чтобы чувствовала жертва, как трещат ее кости, чтобы хотела заорать, но не могла, боясь совершить малейшее движение, которое, возможно, тысячекратно усилит и без того нестерпимую боль…

Ноги затряслись, я рухнул на колени. Так вот от чего умер богатырь! Не дубиной ему приехало по тыкве. Шлем он красивый, ладный, очень крепкий с виду нашел, из заморского металла, легкого и одновременно крепкого. Загляденье доспех, да и только! Странно, правда, что только один мертвец в лесу валялся, по ходу, они штабелями тут должны были лежать. Хотя, возможно, шлем не сразу проявлял себя, давал новому хозяину погулять, пройтись подальше от места находки, чтобы последующие жертвы не заподозрили неладное.

Все эти мудрые мысли даже не промелькнули у меня в голове, а выдавились из мозга, словно паста из тюбика. Видимо, когда тот мозг осознаёт, что сейчас из ушей и ноздрей полезет, он начинает работать в усиленном режиме. Правда, в данном случае это вряд ли поможет. Хотя…

Когда враг убивает тебя и у тебя есть выбор – уйти в Край вечной войны одному или вместе с врагом, – всегда лучше выбрать второе. Там, за кромкой, всяко веселее идти, осознавая, что утащил с собой того, кто тебя за ту кромку отправил. Не так обидно. А то сдох как собака, а урод, что тебя грохнул, живет себе припеваючи, тащась от собственной крутости.

Ну уж хренушки!

Я собрал последние силы, рванулся, схватил меч обеими руками и занес его над головой, намереваясь рубануть со всей силы, словно ломая клинок о голову. Вряд ли в мече осталось слишком много от «Бритвы», которая не может поранить хозяина. Не исключаю, что он мне в два счета башку располовинит. Но – вместе с проклятым шлемом. И пусть утешение невеликое, но все не так мерзко будет загнуться, ощущая себя тупорылым зайцем, попавшимся в расставленную ловушку.

И я уже почти опустил клинок себе на макушку… как вдруг почувствовал, что все.

Отпустило.

Резко.

Только что была боль адская, нереальная – и нету ее уже, словно и не было. И голова ясная, будто спал сутки в мягкой перине. И подбородочный ремень расстегнут, болтается, кадык мягко так щекочет, точно хвост кота, осознавшего свою вину и пришедшего мириться.

– Ах ты… сволочь… – выдохнул я, ощущая, как струйки пота, а может, и крови вытекают из-под шлема мне за шиворот. – Скотина железная…

Первым порывом было сорвать с головы колпак, то ли прокачанный в какой-то аномалии, то ли, как моя «Бритва», сделанный из какого-нибудь крайне вредного артефакта…

Но порыв тот я в себе сдержал. Стоять, Снайпер, психануть всегда успеешь. По ходу, шлем понял, что с тобой шутки плохи, что намерения у тебя самые серьезные, и решил включить заднюю – жить-то всем хочется, даже коварным железным колпакам. Вон, Виктор Савельев, друг мой, учившийся в Японии на ниндзю, говорил, что у каждой вещи есть свое ками, типа, душа, что ли.

У этого шлема однозначно что-то такое имеется; вполне вероятно, даже и разум. Ведь неспроста, как жареным запахло, он сразу не только давить перестал, но и моментом усталость снял – типа, извинился. Мол, попутал немного, сорян, извольте подарочек небольшой, только отпустите.

– Да щас тебе, разбежался, – усмехнулся я, осторожно поднося к шлему сверкающее навершие меча и ощущая, как стальной колпак начинает мелко вибрировать – похоже, от ужаса.