– Убью… – произнес он сдавленным голосом и потянул меч из ножен.

– Убей, – со спокойным достоинством отмолвил старик, – твоя воля! Зажился я, а в Ирии любят тех, кто умер за правду. Руби!

– Прочь! – прорычал Вадим и вернул меч в ножны. – Прогост, гони их отсюда!

Прогост запечалился – так вязал, так старался, и зря? – но не ослушался. Перехватил копье, взял в обе руки и пошел толкать пленников за ворота. Те, изумленные сверх меры, не очень-то и сопротивлялись. Скоро площадь очистилась. Только черные кляксы крови пятнали пыль, да неубранные трупы дожидались божедомов.

– Воист! – заорал Вадим, срывая с головы дурацкий венец. – Ко мне!

Названный гридень появился на высоком крыльце терема, скатился по ступеням и замер, ожидая дальнейших указаний.

– Назначаю тебя херсиром Дрэллеборга! – внушительно сказал Вадим.

Воист подтянулся и ответствовал:

– Рад служить конунгу!

– Оставляю тебе полсотни наших и полсотни свеев. Следи, чтобы не передрались!

– Сделаем! – радостно заорал Воист.

– Хер ты, а не херсир! – прокричал с крыши белобрысый пацаненок, и звонкое эхо пошло гулять по крепости.

3

Шаев сын Чекленера родился в Суждале, в бедной избе-кудо. Он хорошо помнил тот, первый свой дом – истертые угловые столбы, еловые плахи стен, низкую крышу, покрытую корьем, которая все время протекала. В кудо окон не делали, зато ставили аж три очага, дымивших нещадно, выедавших глаза и на всем оставлявших жирный слой копоти.

А теперь у него большая усадьба в Альдейге, и в Алаборге домина, и три лодьи, и две сотни трэлей. Теперь он кугыжа… Шаев усмехнулся. Одна только Ведь-Ава, Мать Вод, знает, каких усилий стоило сыну простого охотника выбиться в бояре. Каких страхов, каких тошных дел…

Шаев оглянулся вокруг. За горизонт уходили холодные волны Гандвика, Колдовского залива. По его соленым водам были рассеяны во множестве Онежские шхеры – тут тебе и голые гранитные скалы с песчаными подковами пляжей, и солидные островки, заросшие густым криволесьем. Утягивался на север каменистый матерый берег, сплошь покрытый высоким сосновым лесом; его окаймляла илистая полоса отмелей, обсыхающая в отлив.

Шаев повернул голову к югу. Там, резко выделяясь на фоне невысокого прибрежья, плавно закруглялись Медвежьи головы – гранитные массивы, заросшие дремучим хвойным лесом.

– О чем задумался, кугыжа? – прозвучал ласковый голос Онга, сына Тшудда, старого биарма, вождя местного.

Онг был одет в кожаные штаны, сшитые заодно с мягкими сапогами, – ухнешь по колено в воду, а ногам сухо. А уж куртка была не куртка, а настоящее произведение искусства – вся расшита бисером, а каждая бисеринка точена из моржовой и мамонтовой кости. Лицо у Онга было осмугленным, но с крупными чертами, а длинные волосы, плетенные в косы, никак не желали седеть, хотя лет Онгу было немало.

– Не пускает меня север ваш, – улыбнулся Шаев.

– Север, он общий… – проговорил Онг, жмурясь, и кивнул на море. – Гляди, как семга играет!

Шаев глянул. Волны на приглубом месте расступились, и из вод плавно поднялось серебристое рыбье тело. Показался широкий хвостовой плавник, и тут рыба изогнулась, мощно ударила хвостом и локтя на два взмыла в воздух. В полете семга вибрировала, словно стряхивала с себя капли, перевернулась, шлепнулась боком и пропала в фонтане радужных брызг.

– Хорошо здесь, – вздохнул Шаев. – Будто кто мне свободу дал от всех забот и хлопот.

– Тяжко? – прищурился Онг и покивал: – Понимаю! Я ведь у Тшудда сын приемный, он ввел меня в свой род, когда мне и двадцати зим не исполнилось… А отцом мне Бравлин конунг приходится…

Шаев глянул на Онга в ошеломлении.