– Ты серьезно? И без обид?

– Зуб даю, серьезно и без обид. Езжай в свой Ленинград и без победы не возвращайся. Как-нибудь переживу. У меня работы непочатый край, буду сверхурочно выходить.

– Так, стоп! – нахмурилась Женечка. – Ты вроде как хочешь избавиться от меня – или я опять шизую?

– Тебя не поймешь, – засмеялся Влад. – Постарайся определиться, а то противоречия тебя так и рвут.

– Так заметно? – Женечка почесала переносицу и стянула с себя одеяло почти до колен. – Ладно, не бери в голову, переживем и этот виток невероятной удачи…

Женечка ушла в восьмом часу вечера – расцеловала и выскользнула в подъезд, сообщив, что провожать ее утром не надо, редакционный автобус соберет всех и повезет в аэропорт. Пургин держался, улыбался, шутил, вышел на балкон, чтобы помахать. А когда темно-красный «Москвич» унесся в сиреневую даль, сел, опустошенный, уставился в пространство. Что-то подсказывало, что убедиться в невиновности Дмитрия Сергеевича теперь будет крайне сложно. Хоть к небу взывай: почему именно он?!

Телефон молчал, гости не являлись. В почтовом ящике сиротливо обреталась «Комсомолка» и ни одного письма анонимного содержания.

Что-то гнало из дома. Он спустился во двор, походил взад-вперед, устав здороваться с соседями. Вечер выдался на славу, люди высыпали на улицу. Впереди были дожди, промозглая осенняя погода, все спешили насладиться последними погожими деньками.

Пургин отогнал машину в гараж – срочной нужды в ней не было, вернулся к дому. Включилась наблюдательность, он хотел все знать. Подмечал нюансы, что-то нехарактерное. Потом добрался до соседнего двора, свернул на улицу. В троллейбус вслед за ним никто не бросился – он сам был последним. Проехал остановку, заспешил через дорогу к метро. Дальше было легче. Весь вечер он шатался по центру, побывал на Арбате, дважды прошел его из конца в конец, послушал про «комиссаров в пыльных шлемах», «Ах, Арбат, мой Арбат», немного отвлекся. Исполнители были отчаянно молоды, немного фальшивили, но старались. Публике нравилось. Лучше бы сам автор исполнял эти песни, но Булат Шалвович сегодня не показывался.

На Красной площади было людно: толкались иностранцы, приезжие из других городов СССР. Темнело, загорались огни. Гордо высилась Спасская башня со своими знаменитыми на весь мир часами. Чеканила шаг караульная смена у Мавзолея. Не пересыхал поток желающих посмотреть на мумию вождя рабочего класса. Стыдно признаться, но Пургин сто лет не был в Мавзолее. Поколебался, может, исправить ситуацию? Но передумал, свернул за угол ГУМа, где продавали вкусные беляши, и очередь была не меньше, чем в Мавзолей. Голод не тетка, пристроился в хвост, стал украдкой озираться…

Он впервые поймал себя на мысли, что не хочет возвращаться домой. Пятой точкой чувствовал, как сгущаются тучи. Но куда пойти? Имелись друзья – особенно в других городах, хорошие знакомые, но не подставлять же их?

Он трясся в полупустом вагоне метро, по привычке отслеживал ситуацию. Смеялась молодежь, тихо улыбались чему-то своему пенсионеры. Девушка-тихоня в пышном берете, из-под которого выглядывала коса, читала книжку, украдкой поглядывая на майора. Всем было хорошо, москвичи радовались жизни. И только он, обеспечивающий безопасность страны, чувствовал себя уязвимым и беззащитным…

Влад шел от станции до дома, как под прицелом снайпера. Так и не узнаешь, что тебя убили… Миновал двор, взлетел на третий этаж, вынимая ключи, облегченно выдохнул и вставил их в замочную скважину…

– Эй, ушлепок, курить есть? – угрожающе прозвучало сверху.

Дрогнула рука, ключи остались в замочной скважине. Он резко повернулся. Страха больше не было.