Разумеется, невозможно представить себе Гитлера в качестве великодушного победителя и дальновидного, терпеливого миротворца. В своей последней речи по радио от 30 января 1945 года он обрисовал себя как человека, «который всегда знал только одно: сражаться, сражаться и еще раз сражаться» — характеристика самого себя, которая имела в виду самовосхваление, но в действительности представляла из себя самообвинение, возможно даже чрезмерное. Гитлер мог быть не только насильственным, он мог быть и хитрым. Но мудрость высказывания Кромвеля, что человек в действительности не обладает тем, чем он обладает только лишь вследствие насилия, никогда конечно же не приходила ему в голову. Он не был миротворцем, этот талант у него отсутствовал. Возможно это причина того, почему неслыханный шанс, который представился ему летом 1940 года, в большинстве описаний Гитлера и Второй мировой войны не занимает подобающего ему места. Но это в то же время причина на некоторое время остановить пленку как раз на лете 1940 года, если хочешь верно оценить сильные и слабые стороны Гитлера: иначе никогда не увидишь картину этих сильных и слабых сторон столь полно и одновременно.

У Гитлера был все же шанс добиться своего, который он отбросил. Без сомнения у него в высшей степени проявились сила воли, энергия и способность добиваться целей. Он проявлял все достойные политические таланты, которыми обладал: прежде всего безошибочное чутье на скрытые слабости противника, и способность такие слабости хладнокровно и при этом молниеносно использовать («хладнокровно» и «молниеносно» были любимыми выражениями Гитлера). Кроме того он обладал в целом редкостным сочетанием политического и военного таланта, что он также проявил в этот исторический момент. Что же у него однако полностью отсутствовало, это конструктивная фантазия политического деятеля, способность строить долговременное. Поэтому он не мог заключить мирный договор — равно как прежде он не мог дать конституцию стране (ведь для сообщества государств мирные договоры являются тем же, чем является конституция для государства). В этом ему препятствовали также его боязнь фиксации и его нетерпение, которые были тесно связаны с его самопреклонением: поскольку он считал себя неспособным на ошибки и слепо доверял своей «интуиции», он не мог создать никакого института, который ограничил бы их. И поскольку он считал себя незаменимым и всю свою программу хотел безусловно воплотить в жизнь при своей жизни, он не мог ничего посадить из того, что требует времени для роста, ничего не мог оставить своим преемникам, не говоря о том, чтобы позаботиться о продолжателе дела (что примечательно, сама мысль о преемнике была ему неприятна).

В общем и целом это характерные ошибки и недостатки, которые проявились в упущениях с тяжелыми последствиями. Но наряду с этим за роковые ошибки 1940 года ответственны также мыслительные ошибки «программатика» Гитлера, с которыми мы имели дело в главе «Заблуждения».

Для политического мыслителя Гитлера война была нормальным состоянием, мир был исключением. Он видел, что мир часто мог служить подготовкой к войне. Что он не видел — это то, что война всегда должна служить заключению мира. Победоносная война, а не достигнутый мир была для Гитлера конечной целью всей политики. Он сам в течение шести лет под прикрытием мирных заверений подготавливал войну: теперь, когда наконец она была у него, он не мог от неё так быстро отказаться. При случае он даже проговаривался об этом: если после победоносных войн против Польши и Франции позволить войти в промежуточное состояние мира, говорил он, то будет нелегко «возвысить» Германию для новой войны против России.