Другими словами: свое издавна лелеемое желание истребить евреев всей Европы он мог исполнить лишь тогда, когда оставил всякую надежду на компромиссный мир с Англией (и на связанную с этим надежду избежать вступления в войну Америки). И он сделал это лишь после 5‑го декабря 1941 года, дня, когда наступление русских под Москвой лишило его мечты о победе в России. Для него это должно было быть чрезвычайным шоком: еще двумя месяцами раньше он публично объявлял, что «этот противник уже повержен и он никогда больше не поднимется». И под воздействием этого шока он теперь переключился, «холоден как лёд» и «быстрый как молния»: если он в России больше не может победить, то тогда нет — так рассуждал Гитлер — и никакой возможности мира с Англией. Тогда он смог тотчас же объявить войну Америке, что доставило ему явное удовольствие после столь долго остававшихся без ответа провокаций Рузвельта. И затем он смог позволить себе величайшее удовольствие — после этого распорядиться об «окончательном решении еврейского вопроса» для всей Европы, потому что ему больше не требовалось оглядываться на Англию и Америку — какова будет реакция на это преступление.

Разумеется, тем самым он сделал немецкое поражение неизбежным и также тотчас позаботился о том, что за поражением должен будет последовать уголовный суд. Но то, что это не обеспокоит его, он уже сообщил в разговоре 27 ноября с датским и хорватским министрами иностранных дел, который цитировался в предыдущей главе. В этом разговоре он выразился в том смысле, что если Германия не сможет победить, то тогда пусть она погибнет и это не заставит его проливать слёзы.

Если кратко, то в декабре 1941 года в течение нескольких дней Гитлер оказался в ситуации выбора между двумя не согласующимися между собой целями, которые он преследовал с самого начала: мировое господство Германии и уничтожение евреев, и он пришёл к окончательному решению: он оставил первую цель как недостижимую и полностью сконцентрировался на второй. (30 ноября для этого было еще рано на пару дней). Более того: полное поражение Германии, со всеми его возможными последствиями он принял теперь в расчет для того, чтобы наконец провести уничтожение евреев во всей Европе, по чему у него давно уж слюни текли.

Отсюда теперь объясняется и объявление войны Америке, которое мы в предыдущей главе не могли объяснить ни с какой политической точки зрения: политик Гитлер в декабре 1941 года окончательно отрекся в пользу массового убийцы Гитлера.

Теперь объясняется также и полная политическая бездеятельность и летаргия Гитлера во второй половине войны, по поводу которой мы имели возможность удивляться в предыдущей главе и которая столь резко контрастировала с его прежней политической бодростью и готовностью к действиям. Политика, к которой он был столь способен, больше не интересовала Гитлера; для цели, которую он теперь преследовал, она ему более не требовалась. «Политика? Я больше ей не занимаюсь. Это мне настолько противно…» Высказывание (обращенное к связному Риббентропа в штаб–квартире фюрера в Хевеле) хотя и относится к более позднему времени, весне 1945 года, но оно с тем же правом могло было быть сделано уже в 1942 году. С конца 1941 года Гитлер больше не занимался германской политикой.