Теперь нам следует в отличие от всех других военных эпизодов Второй мировой войны несколько подробнее рассмотреть наступление в Арденнах, потому что оно было больше, чем просто эпизод. Благодаря ему Германия получила те границы оккупации, которые в конце концов стали границами раздела. И с него начинается разворот Гитлера против его собственной страны.

Наступление в Арденнах, бывшее собственным творением Гитлера более, чем любое другое военное предприятие Второй мировой войны, с военной точки зрения было безумным делом. В тогдашних условиях технического ведения войны наступление, для того, чтобы стать успешным, требовало превосходства по меньшей мере три к одному. Соотношение сил на Западном фронте составляло однако в декабре 1944 года для немецкой стороны на суше менее чем один к одному, не говоря уже о подавляющем превосходстве союзников в воздухе. Более слабый напал на более сильного. Кроме того, чтобы только лишь на местном участке фронта достичь незначительного временного превосходства, Гитлер оголил оборонительный фронт на Востоке до костей, и сделал он это несмотря на отчаянные предупреждения своего тогда занимавшего должность начальника Генерального штаба Гудериана, что русские концентрируются для широкомасштабного наступления. Таким образом, Гитлер дважды играл ва–банк: если наступление на Западе потерпит неудачу — что следовало принимать в расчет, исходя из соотношения сил, — то он растрачивал там силы, которые стали бы позже необходимы для защиты западных областей рейха, и одновременно это наступление уже теперь делало оборону на Востоке безнадежной, когда русские перейдут в наступление — что также следовало принимать в расчет.

Оба этих предположения все же оправдались. Наступление в Арденнах потерпело неудачу, русские перешли в наступление. Хотя вначале туманная погода и благоприятствовала, тем, что союзные воздушные силы оставались на земле, наступление имело недостаточный успех и то только лишь в течение нескольких дней предрождественской недели. Затем небо прояснилось, на Рождество обе немецкие танковые армии, которые вели наступление, были разбиты с воздуха, в первую неделю января их остатки были отброшены на исходные позиции; а 12‑го января русские опрокинули тонкий заслон, остававшийся от германского восточного фронта, и одним махом прокатились от Вислы до Одера. Всё это предвиделось, и Гудериан снова и снова отчаянно предрекал это Гитлеру. Но Гитлер не желал ничего слышать. Наступление в Арденнах было его наиболее личным замыслом — его предпоследним (о последнем мы еще узнаем); и он настаивал на его осуществлении со всей ожесточенностью.

Почему? О причине этого еще и сегодня теряются в догадках. Военные причины отпадают. Гитлер не был полным профаном в военных делах, как его сегодня охотно представляют. По своему уровню военных знаний он не мог иметь иллюзий о перспективах успеха своего предприятия. То, что он разыгрывал такие иллюзии перед участвовавшими в наступлении офицерами (которых он собрал заранее, чтобы внушить им мужество), не означает, что он их разделял.

Скорее можно предполагать внешнеполитические мотивы. Наступление на Западе, даже если оно оставалось безуспешным, также — и как раз — когда Гитлер ради этого ослабил свой Восточный фронт и открыл восток Германии для русского вторжения, могло служить сигналом для западных политиков о том, что Гитлер теперь видел главного врага в них, но не в России; что он все свои оставшиеся силы хочет применить на Западе, даже если при этом вся Германия должна будет стать оккупированной русскими. Можно сказать: Гитлер хотел западные державы поставить перед выбором между национал–социалистической и большевистской Германией; перед вопросом: «Кого вы больше хотите иметь на Рейне — Сталина или меня?» И он мог всё ещё верить, что в таком случае они предпочтут его. В чем он естественно обманывался — если он верил этому.