– Доброе утро, штурмбанфюрер! – улыбнулся он, чувствуя, что сегодня может и улыбаться, и терпеть возле себя этого эсэсовца, понимая, что скоро тот навсегда исчезнет из его жизни. Но все же капитан не удержался и с язвительной усмешкой добавил: – Вижу, у нас с вами все желания совпадают; прямо телепатия! Я ведь тоже иду поблагодарить профессора Кузу за спасение жизни немецких солдат.

– У вас нет никаких доказательств, что он хоть чем‑то поспособствовал их безопасности! Мало ли, что он сам заявляет об этом!

Все благодушие Ворманна куда‑то разом исчезло.

– И тем не менее я считаю, что прекращение убийств и его приезд сюда можно как‑то разумно сопоставить и сделать вполне определенные предварительные выводы. Вы так не думаете?

– Совпадение, и ничего больше!

– А тогда почему же вы здесь?

Кэмпфер на секунду задумался, не зная, как лучше ответить.

– Разумеется, затем, чтобы выяснить, что ему стало известно из книг.

– А‑а, понимаю.

Первым к профессору вошел Кэмпфер, капитан – следом за ним. Куза стоял на коленях на расстеленной возле камина шинели. Но он не молился, а пытался самостоятельно забраться в высокое инвалидное кресло. Молча взглянув на вошедших, он продолжил свое занятие с прежним рвением и упорством.

Первым же желанием Вормана было подскочить к несчастному калеке и помочь ему в этом нелегком деле – казалось, мышцы старика настолько слабы, что без посторонней помощи ему никогда не взгромоздиться в свою коляску. Но ведь он не просил их о помощи – ни вслух, ни даже глазами. Очевидно, дело тут было в гордости Кузы, который твердо решил, что не станет просить помощи ни у кого, кроме собственной дочери. «Кстати, – с сожалением подумал Ворманн, – кроме нее, у бедолаги не так уж много того, чем можно было бы всерьез гордиться». Поэтому он и не стал помогать профессору, чтобы чисто по‑человечески не обидеть его.

Хотя, приглядевшись получше, капитан понял, что недооценивает возможности старика. Не обращая на вошедших никакого внимания, Куза продолжал отчаянно карабкаться к своей цели, прислонив спинку кресла к камину. Ворманну хорошо было видно, как искажается от боли лицо профессора, пока он всеми силами пытается одолеть подъем, с трудом заставляя сгибаться непослушные суставы. Но вот, наконец, ему это удалось, и, издав мучительный стон, старик опустился на клеенчатую подушку. По лицу его ползли крупные капли пота, он в изнеможении откинулся на высокую спинку кресла и тяжело задышал. И хотя ему удалось пока забраться лишь на самый край сиденья, а чтобы устроиться поудобней, пришлось затратить еще много сил, самая трудная часть пути была уже пройдена.

– Что вам от меня нужно? – спросил он, с трудом переводя дыхание.

От былой степенности профессора теперь уже не осталось и следа – он больше не обращался к ним так вежливо, как поначалу, когда все немцы были для него не иначе, как «господами». Сейчас старик испытывал нечеловеческие муки, и у него не было ни сил, ни желания изображать из себя сверхвежливого гостя.

– Так что ты, еврей, вычитал прошлой ночью? – с ходу приступил к делу Кэмпфер.

Куза слегка приподнялся на локтях и пододвинулся ближе к спинке. На секунду он стиснул зубы и закрыл глаза, но потом снова открыл их и, прищурившись, посмотрел на майора. Казалось, что без очков он почти ничего вокруг себя не видит.

– Пока не так уж много. Но у меня уже есть доказательства, что замок выстроен известным боярином пятнадцатого века, современником самого Влада Тепеша.

– И это все? Ты уже два дня сидишь над этими книжками!

– Один день, если быть более точным, – возразил Куза, и Ворманн понял, что этот гордый старик не даст так просто над собой издеваться.