У каждого из них можно было увидеть в глазах этот смертельный вызов, — чувство, что остальные двое увлекают его всем усилием своих тел, всей своей волей — в открытое море — вперед — в неведомые пространства — в бездну, из которой нет уже более возврата, — и что ни одного из них не обмануло коварство этого внезапного согласия их воль и судеб. Отступать было уже невозможно. Они плыли теперь все трое с ритмическим грудным посвистыванием, и свежий воздух с вдохновенным холодом смерти проникал в их усталые легкие. Они долго смотрели друг на друга. Они не могли отвести друг от друга глаз, в то время как ум их трезво оценивал то невозвратное пространство, что они уже преодолели. И, в сладострастном порыве, каждый узнавал на лице другого неоспоримые знаки, отблеск убеждения, которое с каждым мгновением становилось все более полным — что теперь, и это точно, у них уже не будет силы вернуться назад. И в священном энтузиазме они продолжали погружаться в морские валы, и каждый новый метр, завоеванный в восторге абсолютного открытия, ценой их общей смерти, которая с каждым мгновением становилась все очевиднее, удваивал их непостижимое блаженство. И, по ту сторону ненависти и любви, им казалось, что все трое, скользя теперь уже с бешеной энергией над безднами, превращаются в единое и более обширное тело, явленное им при свете сверхчеловеческой надежды, с убедительным умиротворением слезы, проникшей в их залитые кровью и солью глаза. Сердца их яростно бились в груди, и сам предел их сил был теперь уже совсем близок — они знали, что ни один из них не разомкнет уста, чтобы предложить вернуться назад, — глаза их горели диким светом. Теперь, по ту сторону жизни и смерти, они впервые посмотрели друг на друга, и сомкнуты были их губы — и в изматывающем наслаждении каждый из них узрел в прозрачных глазах другого сумерки сердец — словно в электрической ласке соприкоснулись их души. И им показалось, что смерть должна была настичь их не тогда, когда волнующиеся бездны под ними потребуют свою добычу, но когда их наведенные друг на друга зрачки — более жестокие, чем Архимедовы зеркала, — истребят их в слиянии всепожирающего причастия.

Внезапно голова Гейде ушла под воду, и всякое движение уничтожилось в ней. И тогда Герминьен, резко содрогнувшись, воспрял, и странный крик исторгнулся из его груди. Они погрузились в текучий полумрак. Белые видения проплывали у них перед глазами, стоило только какой-либо части тела появиться в этом мраке и медленно пошевелиться в недрах непроницаемого зеленого пространства, в котором они представлялись словно смазанными клейким веществом. Неожиданно глаза их в этом подводном поиске различили друг друга, и им показалось, что они коснулись друг друга, и они закрыли глаза с ощущением невыносимой опасности, словно перед самим ликом бездны, притягательным и отвратительным, леденяще — головокружительным. В этом блуждающем поиске, когда им казалось, что руки их орудуют невидимыми ножами, нечто, похожее на твердую, как камень, грудь, скользнуло в ладонь Герминьена, затем появилась рука, которую он схватил с отчаянной силой, и когда, уже на поверхности, словно вынырнув из глубины удушающего, обступившего его страха, он открыл глаза, все трое вновь обрели друг друга.