И, возможно, сам он, посреди охватившего его бурного волнения, даже и не ощутил, насколько громче, чем все природные голоса, зазвучало здесь с нестройным грохотом пронзительное отчуждение всех вещей: алтаря, ставшего еще более величественным от собственной покинутости, ненужного копья, гробницы, интригующей душу, словно кенотаф, часов, вхолостую идущих по ту сторону времени, на котором их зубчатый механизм оставляет не более следа, чем может оставить мельничное колесо в водах высохшего ручья, наконец, горящей среди белого дня лампады — и окон, которые явно созданы, чтобы смотреть извне вовнутрь и к которым со всех сторон и одновременно приклеиваются зеленые щупальца леса.
И тогда из глубины его беспокойства поднялся звук, который, казалось, наполнил в мгновение ока часовню и заструился вдоль блестящих от влаги стен, и Альбер, не осмеливаясь оглянуться, настолько аккорд этот смутил его своим невиданным размахом, догадался, что Герминьен во время своего молчаливого обхода поднялся по каменным ступеням к органу, что возвышался в темноте слева от двери, занимая собой значительную часть часовни, и от созерцания которого его самого быстро отвлекли соблазнительные эффекты света. Игра Герминьена была исполнена особой силы, и такова была ее выразительная мощь, что Альбер смог отгадать, как если бы он читал на самой глубине его души, те темы, что следовали одна за другой в этой дикой и незаконной импровизации. Ему показалось сначала, что Герминьен, в своих нестройных и неуверенных аккордах, соединенных между собой повторениями и модуляциями, в которых главный мотив повторялся каждый раз все более застенчиво и словно вопросительно, как бы снимал мерку с самого объема и звучащей способности этого ошеломительного здания. Здесь бушевали волны, бурные, как лес, и свободные, как ветры поднебесья, и гроза, которую Альбер с чувством ужаса наблюдал с высоты террас замка, разражалась из глубины этих мистических бездн, над которыми звуки кристальной чистоты, словно четки, перебираемые в удивительном и колеблющемся decrescendo, плыли, как звучащий пар, пронизанный желтыми всполохами солнца, странным образом повторяя ритм падавших с арок свода капель воды. За этими играми природы последовали всплески чувственной и острой страсти, художнику правдиво удалось нарисовать ее дикий зной и жар: Гейде плыла в высоте подобно лучистому туману, исчезала, затем возвращалась вновь и устанавливала наконец свое владычество на мелодических зыбях редкостного размаха, которые, казалось, уносили чувства в неведомые области и, посредством невероятной силы искажения, делали ощутимым на слух обаяние видения и прикосновения. Между тем, хотя художник передал уже в полной мере дрожащую и неукротимую страсть, Альбер в этот момент почувствовал, что в самой полноте игры, странные арабески которой сохраняли все еще неясный характер некоей попытки, он искал ключ к еще большему возвышению, необходимую опору для последнего прыжка, решительные последствия которого были одновременно и странно предчувствуемы и непредвиденны, и он колебался на самом краю этой бездны, героические подходы к которой сам же обрисовал с обольстительной и бессмысленной грацией. Очевидно, что теперь — и с каждым мгновением Альбер осознавал это все более ясно — Герминьен искал тот единственный угол падения, при котором бы арочный тимпан, лишенный своей власти задерживать и рассеивать свет, сделался бы проницаемым, словно чистый кристалл, и превратил бы созданное из плоти и крови тело в род призмы с универсальным отражением, в которой звук, вместо того чтобы пройти через нее, скапливается и орошает сердце с той же легкостью, что и кровяные сосуды, возвращая таким образом опошленному слову экстаз его истинное значение. Вибрация звуков, становясь все более насыщенной, казалась внешним выражением темного жара этих исканий; она перемещалась повсюду, изобилуя и киша, словно пчелиный рой, неожиданно разделенный и расчлененный. Наконец, одна нота, выдержанная с чудной настойчивостью, взорвалась в неслыханном великолепии, и, оттолкнувшись от нее, как от акустический платформы, поднялась вверх музыкальная фраза немыслимой красоты. |