Внезапно Кэтрин ощутила прилив решительности.

— Чепуха, мама. Ты написала по доброте душевной, а за это никого нельзя осуждать. С сэром Джоном все будет нормально. С твоего разрешения я возьму на себя роль хозяйки до твоего выздоровления.

Леди Вестон закрыла глаза.

— Да, да, я тебе разрешаю. Возможно, это и к лучшему. Так он увидит, какой хорошей женой ты будешь для его пасынка.

Кэтрин сделала реверанс. Считалось неразумным целовать больных. Ибо все знали, что малейшая инфекция может перерасти в серьезное заболевание и, как пожар, охватить всех домочадцев. Даже простуда может свести в могилу, если не принять всех мер предосторожности.

Но сейчас было не время раздумывать, возникли более важные проблемы. Прежде всего она отправила Тоби в Гилдфорд за доктором Бартоном, а затем послала Жиля Коука в комнату сэра Джона Роджерса спросить, не желает ли тот встретиться с ней в Длинной галерее.

Джон Роджерс, стоя в тени у входа, молча наблюдал за сидящей у окна галереи девушкой добрых минут пять, прежде чем заговорить. На мгновение лицо плута стало сосредоточенным и серьезным, когда он смотрел на золотистую головку, нежные черты лица, изящную обворожительную фигурку, руки, как у ребенка, теребящие бархатное вечернее платье.

«Мне не следует причинять ей вред», — про себя решил он.

Он мягко обратился к ней из полумрака.

— Мадемуазель Кэтрин, вы звали меня?

Она испуганно вскочила и сделала реверанс.

— О, сэр Джон! Я не видела, как вы вошли. Извините меня.

Он двинулся по направлению к ней. Вечерний свет освещал его лицо и падал на светлые глаза так, что они, казалось, сияли. Сегодня вечером он надел серебристый камзол, инкрустированный поддельными бриллиантами. Ничто не могло бы создать большего эффекта. Кэтрин, еще с обеда чувствовавшая странное состояние в груди и онемение в пальцах, сейчас ощутила еще и тяжесть внизу живота. Она безмолвно уставилась на него, и на ее лице любой мог бы прочесть явное восхищение.

Он очень тихо засмеялся.

— У вас такой вид, как будто вы увидели призрак, мадемуазель.

— Нет… я… это… я подумала, как ваша манера одеваться привела бы в восторг моего брата, — запинаясь, произнесла она.

— Я бы сказал, что истинный вкус присущ и его сестре, если это не прозвучало бы с моей стороны самодовольно. Но истинная правда, что ваша одежда подчеркивает вашу красоту. Сначала красное, теперь черное — явно драматический выбор.

Кэтрин не находила, куда отвести взор. Кровь стучала у нее в висках, а щеки полыхали.

Она пробормотала было избитую фразу:

— Вы оказываете мне слишком много чести… — А затем стала смотреть в окно, сосредоточив внимание на каком-то невидимом объекте за деревьями.

Лицо пройдохи снова смягчилось, и он сказал как ни в чем не бывало:

— Но вы зачем-то звали меня, мадемуазель Кэтрин? Произошло что-нибудь важное?

— О да, конечно. Речь идет о моей маме, сэр Джон. У нее лихорадка. Я послала за врачом из Гилдфорда. Она просит простить ее, что не может уделить вам внимание сегодня вечером.

Он принял сострадательный и задушевный вид.

— Я думаю, что лучше всего мне уехать, — с притворной печалью сказал он. — Я буду только мешать вам. Я завтра же уеду.

Ее глаза взволнованно заблестели, когда она ответила:

— Пожалуйста, не уезжайте, сэр Джон. Моя мама очень расстроится. Она умоляет вас не прерывать свой визит к нам. Она поручила мне попросить вас остаться.

«Прости меня, Боже, за эту ложь, — прошептала она про себя. — Но пока он не должен уезжать».

«Прости меня, Господи, за то, что я такой, как есть, — подумал Джон.