— Все это не изменит того, что тогда произошло. Что бы ты ни делал, этого уже не исправить.

— Конечно, не исправить. — Рорк повернул диск в руках, и его радужная поверхность блеснула отраженным светом. Как холодное оружие. — Все они сделали приличную карьеру, некоторые — более чем приличную. Они продолжают активно работать или консультировать, играют в гольф и в теннис. Они едят и спят. Некоторые из них изменяют женам, другие, мать их так, ходят в церковь каждое воскресенье. — Его взгляд сверкнул холодным голубым светом. Тоже своего рода оружие. — И как ты думаешь, Ева, хоть один из них вспоминает время от времени ту девочку, которую они принесли в жертву много лет назад? Как ты полагаешь, они когда-нибудь спрашивают себя, что с ней сталось? Может, она до сих пор страдает? Может, просыпается и плачет по ночам?

Ее уже трясло, как в лихорадке, голова разболелась, колени ослабели.

— Что мне за дело, думают они обо мне или нет? Это ничего не меняет.

— Я мог бы им напомнить. — Его голос звучал совершенно бесстрастно и был страшнее шипения змеи. — Это могло бы кое-что изменить, не так ли? Я мог бы напомнить каждому из них лично, что они натворили, не вмешиваясь и предоставив ребенку самому обороняться от монстра. Я мог бы напомнить им, как они слушали и записывали, сидя на своих жирных государственных задах, пока он бил и насиловал девочку, а она плакала и звала на помощь. Каждый из них должен был заплатить за это, и ты это знаешь. Ты все прекрасно знаешь.

— Да, они должны были заплатить! — Слова вырвались, горячие, как слезы, щипавшие ей глаза. — Они это заслужили. Ты это хотел услышать? Им следовало гореть в аду за то, что они сделали. Но это не тебе решать, и не я должна посылать их туда. То, что ты задумал, Рорк, — это убийство. Это убийство, и их кровь на твоих руках не изменит того, что случилось со мной.

Он долго молчал, медлил с ответом.

— Я смогу с этим жить. — Рорк увидел, как ее глаза потемнели… помертвели. — Но ты не сможешь.

Поэтому… — Он переломил диск надвое и сунул обломки и щель для утилизации.

Ева смотрела на него в молчании, ничего не слыша, кроме собственного прерывистого дыхания.

— Ты… ты решил оставить все как есть?

Рорк прекрасно понимал, что его гнев невозможно с такой же легкостью перемолоть и уничтожить, как этот диск. Он знал, что ему придется до конца своих дней жить с этим гневом и сопровождавшим его чувством бессилия.

— Я недавно понял, что если бы поступил иначе, то сделал бы это для себя, а не для тебя. Это не имеет смысла. Поэтому — да, я решил оставить все как есть.

У нее все всколыхнулось в груди, но она сумела спокойно кивнуть:

— Хорошо. Это очень хорошо. Это прекрасно.

— Похоже на то. — Рорк подошел к компьютеру; по его приказу оконные экраны поднялись, и в комнату хлынул дневной свет. — Я еще уделю тебе время позже, но сейчас мне нужно заняться своими делами. Ты не могла бы закрыть дверь, когда будешь уходить?

— Да, конечно. — Ева направилась к выходу, но остановилась и оперлась рукой о дверь для равновесия. — Ты, очевидно, думаешь, что я не знаю, не понимаю, чего тебе это стоило. Но ты ошибаешься. — Она никак не могла сдержать дрожь в голосе и решила отказаться от попыток. — Ты ошибаешься, Рорк! Я все прекрасно понимаю. Нет больше никого на свете, кто захотел бы убить ради меня. И никто другой не отступил бы от своего намерения только потому, что я попросила. Потому что мне это было нужно. — Она отвернулась, и первая слезинка, вырвавшись наружу, потекла по ее щеке. — Никто, кроме тебя.