Меня осенило, что старенькая седенькая сумчатая бабуля тут — наместник местного бога в полный рост. И она может вот с такой чуточку рассеянной миной, пошевеливая ушками, сказать: «Внучки, а кого это вы ко мне притащили?» — и только нас тут и видели.

Вот Вите и КГБ…

Надо было срочно что-то делать — но никто из ребят даже не дёрнулся; похоже, про наместника бога всем разом пришло в голову. Тогда я вдохнул поглубже и сказал:

— Здравствуйте, бабушка.

Бабуля подняла беленькие мохнатые бровки и посмотрела на меня. И сделала сухонькой мартышечьей лапочкой очень интернациональный жест: вверх ладонью — и пальцами вперёд-назад.

«Иди сюда».

И я пошёл, хоть что-то очень распсиховался.

Будто меня какая-нибудь древняя королева подозвала.

Ясное дело, ей хотелось меня обнюхать. Бабушка доставала мне макушкой до груди, и пришлось очень здорово наклониться, чтобы она легко достала до носа — но, помимо носа, её интересовало и всё остальное. До сих пор меня так обнюхивал только Лангри: обнюхивание в духе заполнения анкеты на секретный завод.

Вдобавок, ей же мешала моя одежда. Она осторожно потрогала пальчиками — и посмотрела мне в лицо. И я тут же понял, что надо делать.

Это была чистая жесть, но лицин не понимают, что такое «стыдно» там, или «неловко». Им неловко не бывает — они очень легко и просто рассекают почти что нагишом. И я, наплевав, что тут кругом девушки, и дамы с детьми, и пожилые тётеньки, скинул с себя все шмотки.

Пусть нюхает.

Уши, правда, горели ужасно, но это уже не шло в счёт.

За моей спиной случилось какое-то шевеление, заминка. Я догадался, что Витя хотел меня одёрнуть, чего, мол, делаешь, салага — но Артик одёрнул его самого, а Серёга решил, что не надо лезть. Они все были молодцы, особенно Серёга, потому что я отлично знал: ему не лезть — в сто раз тяжелее, чем полезть.

Но мы за эти дни удивительно научились друг друга понимать без слов. Если и не по запаху, то по нашим человеческим сигналам — но тут уж каждому своё.

А бабушка поняла быстрее, чем я ожидал. Она не стала меня долго мучить. Быстренько вынюхала всё, что ей было интересно — и показала на моё тряпьё, прикройся, мол. И улыбалась, невероятно мило.

Она была не злая и не думала, что в нас вселился дьявол. И поняла по запаху гораздо больше, чем можно себе представить — лицин же.

К тому же оказалась такая умная и тактичная, что не стала особо обнюхивать моих ребят. Скорее, для проформы — в нос, там, виски, ладони… Гладила нам руки и лицо — и запах от неё был неопределимый, какой-то немного смолистый, терпковатый, но не резкий, а… Не знаю, как сказать. Надо быть лицин, чтобы объяснить. Мне кажется, она что-то на нас написала или печать поставила: «Пригодно. Пусть пока живут». И это было страшно важно, потому что на этом церемония кончилась, и началось всё более обыкновенное.

Наша жизнь в этом посёлке.

Потом уже я узнал, что это не посёлок. Это усадьба. Усадьба Кэлдзи, а «Кэлдзи» — значит «Говорящие грибы». Вот такая вот хохма.

А бабулю звали Радзико Кэлдзи Дценг, Радзико Сумка Кэлдзи, общая матушка, старший предок.

Но это нам разъяснили уже потом.

Арди

После того, как государыня Радзико Кэлдзи Дценг выдала нам всем временную визу, мы храбро могли считать себя гостями семьи Кэлдзи. Правда, я не уверен, что почётными.

Зато могу гарантировать, что виза — временная. Хотя бы потому, что нам выделили отдельное помещение для жизни. Это однозначно говорило о том, что государыня не сочла нас потенциальными членами семьи — нас отделили от прочих, в частности — от женщин.