Если бы мы сами к ним не впёрлись, они бы нас забрали в лучшем виде. И дофига нам повезло, что мы не сделали, видимо, в их лесу ничего плохого. Потому что они у ушастых очень непростые, эти осы.

Не знаю, что у Нгилана там, под белым пухом. Может, маленький домик какой-то, типа улья, где осы живут. А может, что-то ещё сложнее. Но оса туда отнесла анализ крови, которую у Разумовского взяла. Зуб даю, взяла анализ. И какая-то там система эту кровь обработала, вывод сделала и других ос зарядила лекарством. Ни от чего другого — от кашля конкретно.

А если бы Нгилан захотел, вкалывали бы его осы ядовитый яд. На любом расстоянии. Стопудово. Самонаводящиеся пули, жесть. Сами цель нашли, сами с ней покончили — и улетели докладывать. Это пчела укусит и подыхает, а оса — та нет. Оса может ужалить сколько угодно раз. И потом полететь к хозяину и как-нибудь всё объяснить.

Эти здешние такие симпатяжки, только если ни о чём не думать, как Багров не думает. Ну, да, ушки у них шевелятся, сами шерстяные такие, как плюшевые мишки… Ага. Щас. У них тут всё под контролем. И лес под контролем. Они велели дороге вырасти — дорога выросла. Мост ещё можно себе представить, как сделать руками, но дорога-то! Прав Разумовский, вообще: почему она вширь не растёт, если посажена, как клумба? А дом этот. Они же его тоже не строили, а вырастили. Интересно, сколько на такое дело времени уходит…

Нгилан, конечно, не потому белый, что медик. Альбинос просто. Бывают такие — альбиносы. Даже люди. И он не такой развесистый, как Динькин Цвик: строгий мужик, серьёзный. А как вы думаете! При нём же постоянный самонаводящийся автомат, с обоймой, которая сама собой пополняется. Офигенное оружие, как подумаешь, совершенное. И многофункциональное. Хочешь — оружие, хочешь — аптечка. В деревне, ага. А нам, землянам, до таких технологий, между прочим, ещё пердолить и пердолить. Что у них тут в городах, если в деревне вот этакое?

А Нгилан, между тем, Разумовского оставил в покое, на Калюжного переключился. Вижу, обнюхать хочет, и оса у него ползает по свитеру. А Калюжный вот-вот психанёт — просто худо человеку.

Я тогда говорю:

— Слышь, Серёга, не дури. И не ссы. Он ничего плохого делать не будет, мы им живьём интересны. Видишь: врач. Дай ему посмотреть, что у тебя с мордой.

А Калюжный:

— Что у меня с мордой… ничего у меня с мордой! Что он привязался со своими осами!

— Ты что, — говорю, — уколов, что ли, боишься? Да это у него не осы, а летающие шприцы. Он их заряжает под свитером и выпускает, не видишь, что ли? Скажи, Разумовский?

Артик говорит:

— Да, похоже.

И Багров говорит:

— Серёж, он думает, что у тебя заражение будет. Что ты, в самом деле…

Нгилан тем временем Разумовскому показал жестами, что креслице надо уступить Калюжному. И сыпанул порошочек в какую-то коричневую колбочку. Опа! — и свет зажёгся! Яркий, как в операционной. По краю зеркала, что наверху подвешено, оказались длинные лампы.

Офигеваю я от них.

Тут, видимо, и до Калюжного дошло — видимо, потому что очень похоже стало на настоящий врачебный кабинет, со светом. Он в это кресло сел — как к зубному врачу. Прямо мелко потряхивало его, как психовал. Где так смелый…

Я тогда говорю:

— Док… в смысле, Нгилан! Гхм… прощения прошу, — и тронул его за локоть.

Он на меня посмотрел, а я ему руки протянул и, вроде как, подставился понюхать. Раз, думаю, у вас тут такой осмотр — давай, осмотри меня сперва. Покажу салагам, что здесь у тебя безопасно, хоть и чуден твой кабинет не по-нашему.

Он, вижу, понял. Нюхал — и хмурился. Руку мне положил на живот.

— Точно, — говорю, — док.