Лит привязывал мерина к остаткам задка, когда северянин тревожно зашептал:

— Ты посмотри, жуть какая!

Капюшон соскользнул с лица ведьмы. Видно, она совсем обеспамятела — лицо разгладилось, помолодело. Но в приоткрытом рту виднелись зубы: все как один темные, страшные, цветом схожие с бурым болотным илом.

— Вот девке не повезло, — пробормотал Ёха. — Надо же.

— Ты смотри с саней не свались, — Лит прикрыл лицо ведьмы. — Зубы и зубы. У тебя у самого трети зубов нет, да в боку дырка. А я воняю. У каждого свои болячки.

— Я молчу. Только жутко, — северянина передернуло.

Ёха молчал-терпел, только вожжи придерживал. Только когда потянуло дымом, сказал:

— Слышь, Лит, а в город-то нам соваться нельзя. Мигом вычислят. У Светлых здесь людей хватает.

— Я уже сообразил, — буркнул Лит. — Сам схожу, имущество захвачу. Подождешь за воротами.

— Так нам сейчас и на Дубник идти резона нет. Мы же растрезвонили повсюду куда собираемся. Догонят.

— Понятное дело. К Тинтаджу двинуть придется. Там и людей на тракте побольше. Затеряемся.

— А ведьма? — в ужасе спросил Ёха. — Ее с собой потащим?

— На ближайшем хуторе оставим. Серебра дадим, пусть выхаживают. Не пропадать же человеку.

— Да какой она человек? Ты глянь — ведьма стопроцентная, пробы ставить некуда.

— Знаешь, ты ее ведьмой лучше не называй.

— Ни хрена себе! А как ее именовать? Барышней гнилозубой?

— Насчет зубов — невежливо. И не ведьма она, скорее всего. Ведьмы — человеческие женщины. А она, по-моему, иная. Из скоге, или из боуги. Дарк — одним словом.

Ёха помолчал, потом буркнул:

— Знаешь, ты в городе не сильно-то задерживайся.

Вернулся Лит быстро. В коробе за спиной посапывал Малый, очевидно, довольный, что в путь тронулись. Лит тоже посапывал-покряхтывал, — кроме живой обузы, волок пожитки, да еще провизию, всё, что успели в путь заготовить.

Ёха кособоко топтался у лошадей:

— Ага, из харча ты, вроде, ничего не забыл. Тронулись, что ли?

Заскрипели по снегу полозья. Ёха украдкой глянул на завернутую в плащ ведьму и шепнул:

— Даже не ворочалась. Сдается, нам ее еще и хоронить придется. Ты знаешь ритуал какой-нибудь? А то и мерзлая за нами следом потащится.

— Не гони. На ферме добрые люди ее выходят. За денежку и такого оборванца как ты вполне можно пристроить.

Трактир подвернулся вовремя. Второй день холод наваливался так, что путники всерьез волновались за лошадей. Когда выехали к Околесью, выбора не оставалось. Деревня оказалась небольшой, с единственным трактиром, — опять же, выбирать не из чего.

Лит свалил у очага вещи и замер, кожа отказывалась воспринимать окружающее тепло. Малый урчал в коробе, стукался макушкой о крышку, просясь на волю.

Ввалился Ёха, скинул рукавицы и сунулся к огню:

— Ух, благодать! Конюшня у них тоже ничего, теплая.

— Еще бы, за такие деньги.

— Да, дерут три шкуры. Натуральное кулачье, — согласился северянин. — В другой раз поговорил бы с ними по душам. Ты чего пионерию не выпускаешь?

Лит извлек из короба Малого, развернул меховое одеяло. Дитё ухнуло и радостно поползло к очагу. Опекун ухватил пятку в теплом бесформенном чулке:

— Стой. Дай шапку развяжу…

За спиной двенадцать дней пути. За это время лишь трижды, если не считать заставы у реки, встречали людей.