После краткого отдыха тронулись дальше. Видимо, были причины торопиться. В пару Литу встал молодой длиннорукий парень, который с утра первым фургоном правил. Пыхтел парнишка, топором махал чрезмерно, оттого и на каждый ствол, что с пути убрать требовалось, уходило втрое больше сил, чем нужно. Болтать у парня не было ни сил, ни желания. Оно и к лучшему, Литу требовалось подумать. Работа топором думать не мешала, с болтовней было бы хуже.

Случилось с углежогом то, что истинным приключением называется. Вон он, второй фургон за спиной поскрипывает, везет тайну прекрасную.

Не думал Лит, что наяву столь красивую особу доведется увидеть. В грезах, оно само собой. Мимолетен был тот взгляд, а описать теперь красавицу Лит в мельчайших подробностях взялся бы. Капюшон, светло-коричневым мехом опушенный, под капюшоном еще что-то, — легкое, в складках невесомых, шафрановых и бирюзовых. И в этой нежности разноцветной лицо прелестное светится. Губки сочно-розовые, носик тонкий, глаза… Нет, подобные глаза Литу и в грезах не являлись. Большие, чистые, лучистые, лучащиеся, лучезарные, лучеподобные…. У, словами не скажешь. Словно в небо заглянул, что на грани зимы и весны бывает. Безоблачное, с первым намеком на солнце. Вот-вот расцветет, ослепит, и глаза зажмуришь от красоты да чистоты беспредельной.

Как всё это успел рассмотреть за миг кротчайший, Лит объяснить не мог. Собственно, и не пытался. Королева юная. Откуда возникла уверенность в титуле, понять было трудно. Но королева, иначе и быть не может. Изгнанница, наверное. В Тинтадже убежище ищет. Или Король-Ворон решил заново жениться? Может, колдуны что-то такое наколдовали…

Думать и гадать, что теперь дальше делать, вовсе не хотелось. Лит поднатужился и заставил себя признать, что ошеломлен. Кто бы поверил, что углежог-вонючка так на женскую красоту падок? Зачаровала, что ли? Ведь взглянула всего разок, да и то бегло.

Держи себя в руках. Ух, как прав Полумордый. Нужно изо всех сил держать. Обеими руками.

На ночлег остановились с первыми сумерками. Усталые люди разбивали небольшой шатер и две палатки. Литу возиться с выцветшей тканью не доверили, приказали дровами заняться. Парень рубил сушняк, таскал охапками в лагерь. Потом ходил к ручью за водой. Воды требовалось много, и для лошадей, и для ужина, и для иных, недоступных глупому углежогу, надобностей. Когда Лит, отдуваясь, присел у костра, лагерь уже приобрел обжитой вид. Стояли на поляне палатки и шатер, висели над кострами котлы, — пахло аппетитно. Повозки сдвинули вплотную, рядом стоял часовой с копьем, второй страж брел между опушкой и лошадьми, привязанными под старой березой. Охранные костры разложили треугольником, в отряде старинные традиции соблюдали.

В сторону господской повозки Лит старательно не смотрел. Изволит выйти королева или с дороги предпочтет отдыхать — не дело лесовика интересоваться. Командира, его лордом Остедом подчиненные величали, тоже не было видно. Поднимался из трубы над добротной крышей фургона дымок — видимо, господа в уюте и благородной компании ужина дожидались.

— Эй, лесовик, отчего ведра пустые?

Лит бодро поднялся. И вправду, заняться нечем раз думать взялся?

Принес воды, подрубил еще дров. От костра окликнул Олав:

— Иди, поешь, лесоруб.

Миску дали не то чтобы очень большую, но наполненную доверху. К каше полагался солидный ломоть солонины и хлеб. Не жадничают — уже хорошо.

— Что, и ложки нет? — проворчал Олав.

— Я так привык, — Лит загребал кашу коркой хлеба.