Изменить размер шрифта - +

В том городе между служащими военными  у  меня  оказались  знакомые  и  даже
давнишние школьные товарищи. Я возобновил с ними сношения. Через них  я  мог
иметь больше денег, мог писать  на  родину  и  даже  мог  иметь  книги.  Уже
несколько лет как я не читал ни одной книги, и трудно  отдать  отчет  о  том
странном и вместе волнующем впечатлении, которое  произвела  во  мне  первая
прочитанная мною в остроге книга. Помню, я начал читать ее с  вечера,  когда
заперли казарму, и прочитал всю ночь до зари. Это был нумер одного  журнала.
Точно весть с того света прилетела ко мне; прежняя жизнь вся ярко  и  светло
восстала передо мной, и я старался  угадать  по  прочитанному:  много  ль  я
отстал от этой жизни? много ль прожили они  там  без  меня,  что  их  теперь
волнует, какие вопросы их теперь занимают?  Я  придирался  к  словам,  читал
между строчками, старался находить таинственный смысл,  намеки  на  прежнее;
отыскивал следы того, что прежде,  в  мое  время,  волновало  людей,  и  как
грустно мне было теперь на деле сознать, до какой  степени  я  был  чужой  в
новой  жизни,  стал  ломтем  отрезанным.  Надо  было  привыкать  к   новому,
знакомиться с новым поколеньем. Особенно бросался я на статью,  под  которой
находил имя знакомого, близкого прежде человека... Но уже  звучали  и  новые
имена: явились новые деятели, и я с жадностью спешил с ними познакомиться  и
досадовал, что у меня так мало книг в виду и что так  трудно  добираться  до
них. Прежде же, при прежнем плац-майоре, даже опасно  было  носить  книги  в
каторгу. В случае обыска были бы  непременно  запросы:  "Откуда  книги?  где
взял? Стало быть, имеешь сношения?.." А что мог я отвечать на такие запросы?
И потому, живя без книг, я поневоле углублялся в самого себя,  задавал  себе
вопросы, старался разрешить их, мучился им иногда... Но ведь всего этого так
не перескажешь!..
     Поступил я в острог зимой и потому зимой же должен был выйти на волю, в
то самое число месяца, в которое прибыл. С каким нетерпением я ждал зимы,  с
каким наслаждением смотрел в конце лета, как вянет лист на дереве и  блекнет
трава в степи. Но вот уже и прошло лето, завыл осенний ветер; вот уже  начал
порхать первый снег... Настала наконец эта зима, давно ожидаемая! Сердце мое
начинало подчас глухо и крепко биться от великого предчувствия  свободы.  Но
странное дело: чем больше истекало время и  чем  ближе  подходил  срок,  тем
терпеливее и терпеливее я становился. Около  самых  последних  дней  я  даже
удивился  и  попрекнул  себя:  мне  показалось,  что   я   стал   совершенно
хладнокровен и равнодушен. Многие встречавшиеся  мне  на  дворе  в  шабашное
время арестанты заговаривали со мной, поздравляли меня:
     - Вот выйдете, батюшка Александр Петрович, на  слободу,  скоро,  скоро.
Оставите нас одних, бобылей.
     - А что, Мартынов, вам-то скоро ли? - отвечаю я.
     - Мне-то! ну, да уж что! Лет семь еще и я промаюсь...
     И вздохнет про себя, остановится, посмотрит рассеянно, точно заглядывая
в будущее.
Быстрый переход