«Хотелось бы самой делать такие самые игрушки».

Вот эта последняя запись говорит о том, что выставка делает свое дело – заставляет детей работать. Если ребенок будет лепить из гипса лисицу, то он уже дознается до того, что за зверь лисица, что за штука гипс.

Из тех детей, что были на выставке, многие уже принесли сюда разных зверей собственной работы.

Под старинным русским лубком «Как мыши кота погребали» висит рисунок Яковлевой Людмилы.

Яковлеву Людмилу сцены погребения кота («Котофеевна стала думать и гадать, куда Котофеича девать. Посылала звать гостей изо всех волостей, скоро мыши собрались и за дело принялись. Котофеичу ноги накрепко связали и на дровни поднимали») очень поразили.

Печальную процессию мышей с прахом Котофеича она перерисовала по мере сил, но подпись поставила совершенно новую, свою:

Всем ли детям выставка по плечу? Лучший ответ на это находим в той же «книге впечатлений». Некоторые малыши уже переросли.

«Нужно устроить выставку не только зверей, но и их жилищ».

«Выставка мне очень не понравилась. Я думал, что здесь все живое».

Эти дети хотят знать о зверях больше, чем могут узнать на выставке.

Они пойдут в зоопарк и увидят там живых зверей, на биостанцию, где научатся уходу за животными, и так далее.

Это – путь, началом которого служит выставка «Про зверей для детей».

Мадридский уезд

Советское кино испытывает новое потрясение.

Под напором крымских, каракалпакских и забайкальских легенд полковники-усачи, еще так недавно бойко попрыгивающие на всех окраинах, стали хиреть и вскоре угасли совсем.

Киноактеры, три года не вылезавшие из пространных галифе, облачились в халаты и принялись изображать юго-восточные и северо-западные предания, а то и просто басни.

Экранами завладели минареты, ведьмы и пропасти неизмеримо-идеологической глубины.

Сниматься в кино могли только люди с черными буркалами. Актеров, не знавших, что такое чувяки и шариат, режиссеры гнали как несозвучных эпохе.

Несозвучные в отчаянии принялись отращивать себе совершенно юго-восточные, в конский хвост длиною, бороды.

Однако едва бороды произросли, как уже опоздали. На кинофабриках стоял полновесный крик:

– Кому нужны эти бороды? Продавайте их на войлок!

Действительно, этим летом борода уже не требовалась.

Халаты из мордастых ситцев брошены в кладовые, а народы советского Востока, подработав на массовках, возвратились в первобытное состояние и, к радости заготовительных органов, снова приступили к возделыванию хлопка.

Теперь требуется от актера голый, хрустальной твердости подбородок. Из чудесных коридоров кинопредприятий понесло новым и на этот раз уже совершенно непонятным духом.

Первым в стойло московского зимнего сезона прибежал «Межрабпом» со своей штучкой «О трех миллионах».

Счастливая судорога обняла потомков присяжных поверенных, и они повалили в зрительный зал смотреть штучку. За ними ринулись подруги кассиров и одичавшие романтики с Зацепы.

С тех пор эта категория зрителей уже не выходила из состояния радостных спазм. Ее победил балкано-румынский шик, с которым связана эта картина.

Фокстрот с какими‐то пузырями, красавицы, «пышные формы которых напоминают лучшие времена человечества», и предупредительно лезущие к первому плану вывески на франко-болгарском наречии беспрерывно вопиют о том, что пейзаж сей нисколько не русский, что все снято в настоящей, неаполитанской губернии и в мадридском уезде.

Герой же «Трех миллионов», невзирая на некоторые культпросветные к нему добавления, нисколько не сын мозолистых родителей, а простой граф, временно впавший в благородное воровство.