— Я — мужчинка добрый и щедрый. А будешь хорошо себя вести, так я тебя такой вкуснятиной угощу!

И папочка твой будет работать там же, где и теперь, и никто его не тронет.

Сердце готово было выскочить из груди, но молоденькая девочка шагнула вперед.

— Ну, еще шажок, мой маленький воробушек. Не пожалеешь, капризулечка. А теперь рубашонку вот так… И вверх…

Пусть медленно, ох как медленно, но дочь сапожника все же повиновалась гостеприимному хозяину.

Гончар уже растопырил пальцы, готовясь схватить свою испуганную добычу, как вдруг дверь дома резко распахнулась и со всего размаху ударила Бекена по плечу, повергнув его наземь.

А молодая женщина, и без того терзаемая смятением, совсем уж перепугалась, увидев в дверном проеме юного великана, распаленного, как взъярившийся бык, и попыталась трясущимися руками кое-как натянуть на себя полусодранную одежду.

— Брысь! — услыхала она.

Бедняжка взвизгнула и метнулась прочь. Нежданный гость тем временем обнаружил жертву своих энергичных телодвижений и ухватил хозяина за волосы.

— Никак это ты и есть гончар Бекен, поставленный начальником над помощниками Места Истины?

— Ага, ага… А тебе чего?

— Жар — вот как меня зовут, и я спешил повидаться с тобой, чтобы ты меня на работу определил.

— Отвяжись от меня, ты! Отпусти! Больно!

Молодой человек швырнул горшечника на топчан.

— Мы с тобой очень даже можем поладить, Бекен, но учти: мне немножечко недостает терпения.

Обозленный начальник помощников пришел в себя:

— Ты с кем это так разговариваешь, наглец, а?! Дружок выискался! Да ты у меня вообще ничего не получишь!

Жар придавил горшечника к стене.

— Не нагоняй на меня тоску: если мне скучно, на меня такое находит… А уж если на меня найдет, я за себя не ручаюсь.

Бекен не был настолько слеп, чтобы не заметить ярость, пылающую в очах молодого человека.

— Ладно, ладно, хорош тебе! Успокойся!

— Знаешь, такая скука, когда вот такой, как ты, норовит мне указывать.

Гончар еще раз попытался вернуть себе начальственное достоинство:

— А как же без приказов? Ты обязан мне подчиняться. Ведь я же руковожу всеми помощниками и слежу, чтобы любая работа делалась как следует.

— А я стану твоей правой рукой — и ты не пожалеешь! Труд-то у тебя какой? Изматывающий. Нет разве? Ты же так устаешь… Значит, заместитель тебе хороший нужен. Верно?

— Не все так просто…

— Кончай сказки сказывать. Дело решено. А раз так, я тут остаюсь. Постели мне — спать хочу.

— А… Но… это же мой дом!

— Смерть как не люблю повторять одно и то же. И не забудь: с утра чтоб лепешки горячие, сыр, ну, там, молочко парное. Как светать начнет, даже чуток пораньше. Денек у нас завтра с тобой, чую, тот еще будет.

Чтобы выспаться, Жару хватало часов трех, и он всегда мог подняться, когда это было необходимо, и обычно вставал задолго до рассвета. Подкрепившись черствым хлебом с финиками, он вышел из хижины Бекена и заглянул в хлев, где обнаружил откормленную ухоженную корову, глядевшую на него невыразимо кроткими очами. Кто же не знает, что в каждом из подобных животных воплощена богиня любви Хатхор, и потому взору коровы присуща несравненная красота.

Угадал Жар, как в воду глядел. Как с ночи думал, так поутру и вышло: вот он, горшечник, и два мордоворота при нем. И у каждого — по дубине. Бекен, значит, не собирался уступать и решил, что грубое воспитательное воздействие отобьет у смутьяна охоту докучать добрым людям.

Увидев, что все трое вошли в дом, Жар вышел из хлева, чтобы послушать буханье дубины, обрушивающейся на ложе, на котором, по всем разумным прикидкам, еще должен был возлежать непрошеный гость.