Она вспомнила свое детство. Когда-то и она так говорила.
– Да.
– Хорошая она была, Грейс Кендал. Двух моих дочек учила.
Старик был очень почтенного возраста, почти такой же старый, как деревья над могилами, и такой же согнутый. Он был похож на садового гнома, побитого жизнью и утратившего свою яркость. Он тяжело опирался на резную палку. Выцветшие голубые глаза, огромные и круглые, как у совы, за толстыми стеклами очков, с добрым любопытством смотрели из-под козырька на Мэгги.
– Нечасто доводится видеть людей возле этой могилы, – сказал он. – Некому особо приходить – кто разъехался, а кто сам тут покоится неподалеку. – Он откашлялся. – Я пришел на женину могилу, но как прихожу сюда, обязательно заглядываю и на могилу Кендалов. И к другим захожу, кого знал. Да, Грейси Кендал была такой учительницей, каких теперь не встретишь. Настоящая. Да нынче и не уважают учителей-то – они ничем от других не отличаются. Их и от учеников не отличишь. Длинные волосы, джинсы. И школы все одинаковые. «Общедоступные»! Никакой дисциплины. Дети творят чего хотят... А вы родителей приехали навестить?
– Нет, их нет в живых.
– У меня почти все знакомые перемерли. И мне скоро сюда дорога. Ходить тяжело. Выбираюсь сюда раз в неделю, перед тем, как в церковь идти. В гору надо взбираться, мне не под силу. Приходится на автобусе ездить...
Мэгги поняла намек.
– Позвольте вас подвезти? У меня за воротами машина.
– Очень любезно с вашей стороны.
– А в какую церковь вы ходите?
– На Брауто-роуд. Это...
– ... церковь Конгрегации детей Господа.
– Вы знаете? – Его голос прозвучал удивленно и с ноткой подозрительности. Конгрегационная церковь не пользовалась доброй славой среди представителей других конфессий.
– Я в школе училась с одной девочкой, которая туда ходила. У нее родители были очень верующие.
– А как их звали?
– Их фамилия была Хорсфилд, – сказала Мэгги.
– Как, Альфред и Мэри?
У Мэгги засосало под ложечкой.
– Вы их знаете?
– Как не знать! Еще с тех пор, как Альфред присоединился к нашей церкви, до войны. Они там и с Мэри познакомились. Я у них и на свадьбе гулял, и на его похоронах был.
– Я и не знала, что он умер, – сказала Мэгги, нисколько не опечаленная этой новостью.
– Уж десять лет, как помер. Рак.
– А миссис Хорсфилд?
– А, Мэри жива-здорова. Очень активно трудится в церкви, как всегда. Вера для нее все. Ни одной службы не пропускает. И сегодня придет.
Мэгги закашлялась.
– Я знавала их дочку, Мэри Маргарет.
– А, ну да, она училась тут почти тридцать лет назад. Девочка плохо кончила. Убежала как-то в субботу, когда должна была на работу идти, больше о ней не слыхали. Никто не знает, что с ней сталось. Но ежели вы с ней учились, вы это помните.
– Да. Я ее очень хорошо помню.
– Очень была неприятная история. Но дурную траву с поля вон. Она все-таки была дитем греха.
– Но мне казалось, что ее родители были людьми богобоязненными.
– Ваша правда. Других таких и не сыскать. А ребенок дурной был. Мэри эта самая, Маргарет. Она ведь не их дочка-то.
Они двигались к воротам черепашьим шагом, Мэгги приноравливалась к походке своего спутника, едва тащившего ноги. Но на этих словах она остановилась как вкопанная. |