И этот уверенный и злой тон подействовал на полицая; он, правда ещё пробормотал какое-то ругательство, но всё же перевесил свою винтовку через плечо, и зашагал, дёргая своим больным носом, дальше.

Ну а трое юношей: Женя Мошков, Володя Осьмухин, Анатолий Орлов вошли в небольшой, но аккуратно обставленный кабинет, который находился прямо внутри цеха, но был отделён от него перегородками. Возле двери этого кабинета находилось зарешеченное окно, так что изнутри можно было видеть не подходит ли кто-нибудь, и не стоит ли кто возле дверей.

В кабинете их уже ждали, потому что заметили их приближение издали.

И Филипп Петрович Лютиков, поднялся из-за стола, и, протянув Евгению руку, проговорил:

— Вот, хороший сегодня день. Появился Евгений Мошков. Человек идейный, и до недавних пор боец Советской армии. Познакомься — это Николай Бараков.

И он кивнул на второго мужчину — высокого, подтянутого, но несколько сутуловатого. У этого мужчины глаза были таким большими, и мечтательно-сосредоточенными, словно он был рождён для поэтического вдохновения.

Но Николай Петрович Бараков во время Гражданской войны сражался с белофиннами; а с 1937 года, когда он, опытный, знающий инженер приехал в Краснодон, работал главным механиком шахты имени Энгельса.

С первых дней Великой Отечественной войны воевал на фронте, но в начале 1942 года его отозвали из рядов Красной армии, и как специалиста по угольной промышленности, отправили на прежнее место работы. Затем, когда приблизились враги, Николай Бараков, в составе группы специального назначения, занимался эвакуацией промышленного оборудования.

В первые недели оккупации он находился на нелегальном положении, но затем, по совету Филиппа Петровича Лютикова, выказал своё мнимое желание сотрудничать с оккупантами.

Немцы провели долгую беседу с Бараковым, и в течении этой беседы Николай Петрович проявил такое страстное желание сотрудничать с ними, что враги с очень даже большой охотой приняли его, а, выяснив, каким хорошим он является специалистом, даже и назначили начальником электромеханических мастерских, так что по их разумению Филипп Петрович находился в подчинении Баракова. Но на не деле, естественно, всё было не так как думали оккупанты.

На самом деле Николай Бараков выполнял распоряжения Лютикова; и не только устраивал работу на немцев так, чтобы никакой работы и не было, но и выискивал надёжных людей, которые могли бы стать участниками дальнейшей борьбы с оккупантами.

И вот теперь Филипп Петрович попросил Мошкова рассказать о себе, и Женя начал рассказывать: и о тех боях, через которые он прошёл в рядах Советской армии, и о пленении, и о побеге из плена.

Собравшие в этом кабинете товарищи внимательно его слушали; а Филипп Петрович задавал дополнительные вопросы, и, время от времени, смотрел на Женю так проницательно, что, казалось, — читает самые глубокие его мысли; и ничто не могло укрыться от этого пожилого, умудрённого жизнью человека.

И вот, наконец, Филипп Петрович произнёс:

— Ну что же, Женя. Я вижу, что ты вполне искренне сейчас говорил. И мы поручим тебе несколько пробных дел…

— Филипп Петрович, ведь это для борьбы с оккупантами?

Взрослые подпольщики переглянулись и улыбнулись, а Володя Осьмухин и Толя Орлов подошли, и по очереди пожали Евгению Мошкову руки.

И Толя Орлов произнёс:

— Я ведь сразу понял, что ты — свой человек. А они то… — он кивнул в сторону полицая с дёргающимся носом, которого было видно через окошко. — Хотят, чтоб на них работали.

— Ну, мы на им наработаем! — проговорил Володя Осьмухин, с таким злым выражением, что, казалось, вот сейчас в его руке материализуется автомат, и он побежит отстреливать врагов.

И хотя Володя Осьмухин называл врагов такими словами как «сволочи» и «гады», и хотя он действительно хотел тут же заполучить автомат и отстрелять как можно больше фашистов, — на самом-то деле эта его злоба происходила не от какой-то чёрствости или язвительности сердца, а наоборот от того, что сердце у Володи было очень добрым, и он не переносил любую несправедливость и жестокость.