– О́лег! – радостно подхватила женщина, сделав ударение на первый слог. Но от этого мое имя как–то заиграло, сделавшись чуть–чуть иностранным.

Постучав кулачком себя, незнакомка представилась.

– Айсена, – повторил я, прислушиваясь к звучанию чужого имени.

Женщина покачала головой.

– Айсена, – мотание. – Айнысиэна!

Айнысенна, – попытался выговорить я.

Снова неспешное  мотание, легкая снисходительная улыбка. И так до тех пор, пока я не начал выговаривать ее имя правильно – Айыы Сиэна. Непростое имя, но не сложнее фамилийМкртчян или Мегвинетухуцеси. В юности я их запоминал, чтобы похвастаться перед девушками. Хочет женщина, чтобы ее имя правильно выговаривали, ну что тут поделаешь? Имеет право.

Айыы Сиэна была очень любознательна. Иначе, чем объяснить ее желание знать, как называется тот или иной предмет? А потом повторять до тех пор, пока в звучании ее голоса не исчезнет даже намек на акцент. Акцент, кстати, я тоже понять не мог. В отличие от меня, женщина была очень способной ученицей. Мне же, кроме имени, не удалось выучить ничего.  Уж очень трудным оказался язык, где было по три, по четыре гласные, а «глотать» звуки было нельзя, потому что искажался смысл слов. Как в украинском языке, где есть «кит» и «кыт», а кто из них кто, понять сложно. Одно хорошо, что на Украине киты не водятся, а коту все равно, как его называют – хоть китом, хоть кочуром.

Язык, на котором говорила Айыы Сиэна, мне не давался. Пожалуй, он был посложнее кавказских языков (да простят меня лингвисты!). Когда–то, во время службы в армии, пытался выучить хотя бы пару слов по–чеченски. Но осилил лишь слово «борз», да и то, когда пытался его произнести, мой приятель Руслан Борзиев угасал от смеха. Очень сложно проговаривать гортанные звуки, идущие не из горла, как у нас, а из смой груди.  

В условиях камеры наглядных пособий было не так и много, но даже из того минимума, можно было что–то извлечь. Я успел объяснить, что такое свитер и брюки, что их объединяет общее понятие «одежда», а на ногах у меня носки.  А то, во что одета женщина, можно назвать рубахой. Тут я слегка запутался – если рубаха до пят, сшита из кожи, разве нельзя ее назвать платьем? Ладно, пусть остается рубахой. Мы перебирали с ней пальцы и ноги, глаза и ресницы, зубы и уши. Сжимали пальцы в кулак и разбирали, что такое ладонь и локоть, ступня и колено. До тех мест, что были скрыты одеждой, не дошли. Айыы Сиэна не предлагала, а я не настаивал. Ну, хорошо, если моя сокамерница окажется тридцатилетней женщиной в самом соку, а если старухой? Обычно могу угадать возраст женщины с поправкой плюс–минус пять лет. Любая «деланная» особа, с личиком «куколки» выдает свой «молодой» возраст немолодой шеей, дряблой кожей рук или чрезмерной гладкостью кожи, натянутой как обшивка военного барабана. Тут же я просто терялся. Можно бы все списать на сумрак, хотя, как ни странно, от ручейка, бегущего по стене, исходил свет, которого мне хватало, чтобы видеть собственные рисунки и рассмотреть орнаменты на одежде у женщины – стилизованные деревья, изображения слепых рыб, свастика. Но вот ее возраста определить не мог. Голос Айыы Сиэны порой казался голосом зрелой женщины, порой – девочки–подростка. И лицо, если на него падала тень, казалось лицом немало пожившей женщины, а в отблесках ручейка – лицом девочки. 

Больше всего ее интересовал ручеек, бегущий  по стене. Я устал пояснять, что есть вода, что она состоит из капель, а есть еще капелинки и капелюшечки, а еще – ручейки и реки, ручьи и речушки. Но  Айыы Сиэна была неутомима. Она продолжала спрашивать, несмотря на то, что освоила пока лишь один вопрос – что? А потом пополнила свой вопросник, добавив к «что и «кто» –  «что это»? Мне бы испугаться, что рано или поздно возникнут вопросы «почему» и «зачем», но я и сам вошел в азарт.