— Пятый десяток разменял, — согласился слуга.

— И, возможно, письма видел его почерком написанные или другие документы, так?

— Всякое видел, — не отпирался тот.

— Погляди сюда, может, ты замечал нечто похожее…

Я потянулся к заплечному мешку и вытащил дневник Ирмера. Раскрыл его посередине и отдал дневник слуге. Илька подслеповато сощурился.

— Вот здесь, — ткнул он мне, — этой закорючкой он обычно «т» изображал. Вроде так быстрее. Эта линия волнистая вместо «ща».

— Замечательно.

Я схватил со стола листок и написал на нем две буквы. Осталась тридцать одна.

— А не сохранилось никаких документов, писем? — спросил я.

— Документы стряпчий составлял в последнее время. А письма… перед самой смертью мне писал, да Самарину. Велел отнести.

— Это же просто отлично!

Мне даже стало стыдно за свою тупизну. Почему я раньше не спросил об этом? Ведь понятно, что Ирмер мог дать какие-то наставления ближайшему кругу относительно меня.

— Илларион, ты сохранил то письмо? — спросил я негромко, стараясь не спугнуть удачу.

— Конечно, сохранил, господин. Принесть, что ли?

— Будь так любезен, — проявил я все самообладание, чтобы не заорать.

Спустя пять минут я сидел за письменным столом, в рубашке на голое тело, кальсонах для сна и босой.

«Илларион, за те годы, которые мы знаем друг друга, ты стал для меня верным помощником. Так выходит, что мои часы сочтены. Однако для моего преемника это лишь начало. Я пока сам не знаю, верен ли оказался мой выбор, в душе этого мальчика много светлого, но там есть и тьма. Очень надеюсь, что мои усилия не окажутся тщетными. Тебя прошу об одном — служи ему так же верно, как служил мне».

Далее шла витиеватая подпись Ирмера.

Письмо было довольно сентиментально. Я даже на мгновение растрогался, особенно про вот это «свет и тьму». Черт знает, как и что старик разглядел во мне, но выходило, что относительно своего дара и меня у него были действительно серьезные намерения.

Однако сейчас меня интересовало более существенное — закорючки в письме. Несмотря на каллиграфический почерк, было видно, что Ирмер довольно сильно торопился. Некоторые буквы едва заметно скакали, что вообще-то дворянину несвойственно. Он будет писать в горящем танке на спине раненого товарища, но все каллиграфия окажется на должном уровне.

Тут же мне стало понятно, что Ирмер торопился. Потому заменял несколько длинных строчных букв короткими закорючками. А что, действительно, если Илларион и так их все знал, зачем напрягаться?

В общем, все сходилось к тому что теория с «щ» и «т» подтвердилась. Более того, я нашел еще одну букву. Ирмер укоротил «ж», сделав из нее подобие сильно наклоненного «и». Я посмотрел в дневник и обнаружил там такой же знак. Бинго!

Так, значит, три из тридцати трех есть. Кому, же он еще написал там письмо? Самарину! Замечательно. Я с тоской посмотрел на часы: начало десятого. Даже в моем мире меня не все бы поняли, а здесь и вовсе подвергли бы обструкции. Придется ждать до утра.

Надо ли говорить, что мне не спалось. Несмотря на чудовищную усталость, кучу всего пережитого, несколько часов я ворочался как последний придурок, не сомкнув глаз. Задремал лишь под утро, из-за чего проснулся совершенно разбитый.

Только теперь понял, что даже забыл закрыть дверь на ключ. Но судя по всему, никто и не собирался вторгаться ночью. Значит, мое эмоциональное убеждение дошло до адресата. К слову, последняя, весьма недовольная, обнаружилась в столовой.

— Коля, а ты чего так рано? — удивилась тетя. — Я тебя попозже ждала. Сейчас еще партию сырников сделаю.