Я вытащил сложенный листок и передал директору. Для этого, несмотря на свое разбитое состояние, вчера под вечер пришлось все-таки съездить к Сильвестру Андреевичу. Вообще, после похищения сульфара я ожидал чего угодно. Однако старший врач не подал вида, что связывает исчезновение кристалла со мной.

Но все же справка досталась дорогой ценой — пришлось отдать один из сульфаров поменьше. Правда, у меня остались те крохи от Медуз, да еще четыре от Ситникова, и хотя шесть забрал Максутов, торговаться смысла не было. К тому же, старший врач заверил, что я могу обращаться теперь по любому поводу.

Пока Зейфарт изучал документы, которые были в полном порядке, я думал. А что бы случилось, если б я оказался не так сообразителен и не подстелил соломку? Меня б исключили из лицея? Не знаю, вряд ли. Максутов бы точно этого не допустил. Тогда почему не вмешался заранее, когда меня собрались распекать? Как-то все это странно.

— Слава Богу, — вздохнул Зейфарт с искренним облегчением. Надо же. — Но прежде чем мы перейдем к основной причине нашей встречи, выясним еще один вопрос.

Блин, а умеет Федор Григорьевич интриговать, ничего не скажешь. Я даже весь подобрался. Если мой «залет» — не главная причина, а лишь один из кирпичиков в нашем разговоре, то какая же тема здесь основная?

— Из полицейского управления прислали сводку, что Вы были замечены возле сгоревшего дома некоего Исакова Григория Гавриловича, недома, который был найден внутри мертвым. И они ждут разъяснений.

Я скрипнул зубами, сильно сжав челюсть. Но все же ответил. Говорил медленно, стараясь не сорваться.

— Исаков Григорий Гаврилович, более известный всем нам как Будочник, умер на моих глазах. Его последней волей было — предать тело огню. И судя по тому, что из полиции не пришли лично ко мне, а лишь прислали бумагу с просьбой разъяснить все, они знают, что он уже был мертвым, когда горел дом. А еще, наверное, все дело в том, что здесь замешан маг, и, как вы выразились, недом. Следовательно и дополнительный ход этому делу никто давать не собирается.

Вот ведь, пытался говорить спокойно, а все равно внутри кипел. И судя по смущенному взгляду Зейфарта, почти со всем попал в точку. Будочника, героя войны, с легкостью выбросили на помойку и тут же забыли, потому что он стал недомом. Перефразируя знаменитое движение в застенном мире, здесь важны лишь жизни магов. Вот и Максутов подтвердил это в недавнем разговоре, когда я спросил, как эвакуировать остальных жителей Самары сюда. Недомы никому не нужны. Одним больше, одним меньше — никакой разницы.

— Никто Вас ни в чем не обвиняет, — сказал Зейфарт. — И Вашего объяснения вполне достаточно. А теперь давайте, наконец, покончим с этими неприятными делами и перейдем новостям хорошим.

Господин директор достал из ящика листок, погоны, чуть приосанился и зачитал:

— За доблесть, проявленную в сражении с созданиями Разломов присвоить портупей-юнкеру Ирмер-Куликову внеочередное звание подпоручика. Приказ пришел на днях, но Вы болели. Все остальные Ваши товарищи уже получили звания, кто портупей-юнкера, кто поручика. Кортик смените на саблю, к тому же теперь Вы поступаете на действительную военную службу Его Императорскому Величеству, потому Вам назначено жалование. Николай, чего Вы молчите? Что нужно сказать?

— Служу Царю и Отечеству, — без особого энтузиазма ответил я.

— Что-то я не слышу радости в твоем голосе, — заметил Зейфарт, вновь перейдя на «ты».

— А надо радоваться? Что обер-офицерский чин, который, насколько я понимаю, не дается в мирное время, достается первокурснику? Без экзамена и всякой выслуги? Скорее всего, мы на пороге чего-то ужасного. Потому что, если мальчишек делают офицерами, вот так, наспех, значит, дела совсем плохи.