И тогда вскочил Максутов. Я краем глаза видел его движение в стороне, но на мгновение показалось, что Игорь Вениаминович встал между мною и Галицким. В лицо ударил ветер, брызнули капли и пахнуло чем-то невероятно свежим, морским.

Закричали рядом, кто-то бросился наутек, споткнулся, упал, встал, побежал снова. Трибуны заходили ходуном, а ветер продолжал усиливаться, поднимая в воздух уже крупный сор и небольшие обломки от ограждения арены. Казалось, еще чуть-чуть и меня просто снесет прочь.

Первым успел среагировать брат Императора, некрасивый мужчина, гораздо ниже статного Романова. С его рук сорвался какой-то светящийся тысячами огней рой то ли бабочек, то ли пчел, которые с поражающей быстротой направились к Галицкому. Тот даже дернулся, видимо, думая защититься. На мгновение он ослабил контроль над заклинанием, и ветер стал стихать.

Но маг не закрылся полностью. Не накинул на себя Эгиду, хотя даже я понял – именно сейчас надо вешать защиту, чтобы выжить. А дождался, когда светящееся, будто живое облако достигнет его, окутает со всех сторон и закричал.

Хотя, это был не крик, а предсмертный вой человека, бьющегося в агонии. Ни до, ни после я не слышал, чтобы так орали. Казалось, именно сейчас душа вырывается наружу против воли ее обладателя. А огоньки все жгли Галицкого, превращая его в поджаренный кусок мяса.

Мундир истлел быстро, волосы превратились в свалявшуюся шапку, лицо потеряло человеческие очертания. В центре арены лежал обугленный труп, сожженный заживо буквально за считанные секунды. Я был настолько ошарашен, что даже не осознал до конца произошедшего.

Зато поняли остальные. Кого-то рвало прямо под ноги, дамы лишались чувств, где-то грубо ругались. Не растерялся только Бабичев, который сразу же побежал к одному из помощников и вернулся с плащом, накинув его на труп Галицкого.

Он заискивающе посмотрел сначала на Императора, потом на свояка, после чего громко, произнес.

– Дамы и господа, прошу Вас немедленно покинуть Ристалище. На сегодня поединки чести закончены.

И, судя по лицам собравшихся, судя по скорбному молчанию, его Шарм уже не действовал.

Интерлюдия

Окна Меншиковского дворца горели, несмотря на поздний час. На ушах стояли все полицейские и военные ведомства, хотя больше для имитации бурной деятельности. Потому что самый и важный, и одновременно с этим неприятный разговор происходил сейчас в кабинете у Императора.

– Позвольте полюбопытствовать, Игорь Вениаминович, как так получилось, что два ваших подопечных решили выйти на Ристалище?

В словах Разумовского не оказалось привычных уколов. Ныне гофмейстер оказался настроен серьезно. Он был готов рвать и метать, но найти виноватого. И так уж вышло, что особенно и искать никого не пришлось.

– Я узнал об этом только сегодня, – Максутов не хотел оправдываться, однако так получилось, что ему приходилось это делать. – Галицкий все провернул тихо, без лишнего шума. Придумал какой-то надуманный предлог, по-другому это и назвать нельзя, поссорился с Ерохиным и вызвал того на поединок.

Игорь Вениаминович сидел в кресле, тогда как Борис Карлович расхаживал взад-вперед, как заведенный болванчик. Но между тем в позе Главноуправляющего не было обычной развязности. Напротив, едва уловимое движение выдавало невероятную напряженность.

– И вы это допустили! – чеканя каждое слово, произнес Разумовский.

Максутов набычился, быстро и нервно крутя тонкий ус, однако ничего не ответил. Он даже не полез за своими неизменными сигаретами – в комнате и без того было накурено. К тому же и чувствовал себя Максутов немного не в своей тарелке. Между тем гофмейстер распалялся все больше.

– Может быть все было сделано специально, по наущению их начальника?!

Разумовский остановился, вперив свой гневный взгляд в Максутова.