Весь вид Бориса Карловича говорил о серьезности, однако брат Императора почувствовал насмешку. Будто занимаются они здесь последней чепухой. Но и слова не скажешь, Роман высоко ценил гофмейстера.

Его Величество протянул руку к кожанной папке, раскрыл ее и быстро пробежал по строкам. Вот в чем император был действительно силен, он сходу мог вникнуть в суть любого дела. И судя по тени сомнения, которая легла на его лицо, ничего хорошего в докладе не содержалось.

Владимир Георгиевич насторожился, подавшись вперед. А император взял бумаги, подошел к брату и подал их ему.

– Отчеты по магам, – только и сказал он. – Сорок семь семерок ушли в отпуск по причине опустошения, двадцать пять шестерок, семнадцать пятерок. Вроде крохотные цифры, да знаешь в чем проблема?

Брат понял все сразу, едва мельком пробежавшись по бумагам.

– Кадровый дефицит.

– Именно. Настанет день, когда мы не сможем постоянно подпитывать стену. И тогда придется либо нам с тобой становиться в ружье, либо снимать ее. Сульфаров мало.

– Можно изъять их. Ты император, объяви…

– Чтобы посеять панику? – скривился Романов. – На короткий срок это возымеет действие, а потом? Но надо что-то решать. Если так пойдет, то либо сами встанем в ружье, либо придется стену убирать.

– И что тогда будет? – закусил в волнении нижнюю губу Владимир Георгиевич.

– А то ты не знаешь. Единственный наш шанс на лицей. Да и то, – махнул рукой император. – Думать надо, Володя, крепко думать.

Разговор в кабинете имел важное, государственное значение. Однако самое интересно происходило сейчас вне его. В коридоре стоял пьяный Зубарев, будто только теперь понявший, что именно произошло. Генерал гневно сжимал кулаки и в беззвучной злобе тряс ими. Проходившие мимо чиновники в страхе и без того старавшиеся обходить и Петра Александровича, и Игоря Вениаминовича в ужасе шарахались. Бедный коллежский асессор из мелких конторских, прежде шагавший в самом хорошем расположении духа, и вовсе рассыпал бумаги, развернулся на месте, а после побежал прочь.

– Петр Александрович, пойди, проспись, – оглядываясь по сторонам, негромко произнес Максутов. – Люди смотрят.

– И пусть смотрят! Чтобы меня, Зубарева, да так вот! Из-за кого? Из-за мальчишки. Ненавижу этого застенца. Да я его в порошок…

– Петр Александрович, накличешь. Его Величество тебе жизнь сохранил.

– Сохранил, – понуро ответил генерал. – Прав ты, прав, Игорь Вениаминович. Мудрый ты. Прав.

– Вот и хорошо. Иди, внизу тебя уже ждут. Негоже, чтобы самого Зубарева таким видели. Ты же генерал. Тебя весь Петербург знает. Ступай, ступай.

На том они расстались. Однако Максутов не торопился покинуть Меншиковский дворец. Сначала он зашел будто бы по делу к давнему приятелю из министерства юстиций, потом перекинулся парой слов с светлейшим князем Паскевичем, а после отправился в уборную.

Вид у Игоря Вениаминовича при этом был самый беззаботный. Словно и не произошло той неприличной сцены в кабинете у императора. И не Максутов, и без того имевший силу и вес, стал ныне одной из самых серьезных фигур в государстве.

В уборной князь долго мыл руки, разглядывая свои ухоженные ногти. А после громко сказал.

– Ну, будет прятаться, нет тут никого.

Дальняя кабинка открылась и оттуда, чуть прихрамывая, вышел высокий мужчина средних лет. Он чуть заметно припадал на левую ногу и виновато улыбался, словно извиняясь за свою хромоту.