Подозреваю, подобная опасность грозит и казахстанской культуре – отсутствие всенародно авторитетного воодушевляющего образа собственной страны.

Обаятельный образ сегодня принято называть коммерческим термином «бренд». Но чем нас можно «обаять»? Если нам сказать, что гражданин сорок лет ходил на работу и ни разу не опоздал, мы почтительно покиваем, но с оттенком скуки. Если прибавить, что он при этом ни разу не изменял жене, мы снова покиваем, но уже с оттенком сострадания. А вот если он спрыгнул с самолета без парашюта…

В России издавна пользовалась любовью Испания – в ту пору одна из самых бедных и отсталых стран Европы. Никому не было никакого дела до ее экспорта-импорта, урожайности, производительности труда – нас чаровали Дон Кихот, Дон Жуан, Кармен, испанская гордость, коррида, Севилья, сегедилья…

Сами испанские слова звучат для нас музыкой! И это едва ли не главный «бренд» – красивая сказка.

Своя сказка есть и у французов, и у англичан, и у немцев, и у итальянцев, и в этом сегодня перед Россией и Казахстаном стоят родственные задачи – поиск красивой сказки, способной очаровать господствующую западную цивилизацию, но прежде всего – очаровать нас самих.

Если новая культура хочет войти в сложившуюся цивилизацию и не раствориться в ней, она должна принести туда нечто невиданное. Стремление же к цивилизованности, понятое как стремление к ординарности, вернейший способ культурного самоубийства.

И для роста национальной литературы чрезвычайно плодотворно, но и чрезвычайно опасно взаимодействие с какой-то высокоразвитой цивилизацией, способствующей развитию, но и грозящей культурным поглощением. Так, высокая корейская литература на протяжении целых веков не могла развиваться из-за того, что вся корейская аристократия говорила на китайском языке. Похожая ситуация складывалась и в России с французским языком, и только патриотически настроенная российская аристократия сумела успешно конкурировать с европейской литературой сначала внутри страны, а к концу XIX века даже и вовне.

Зато по отношению к казахской культуре русская культура сыграла примерно ту же роль, что китайская по отношению к корейской. Но теперь культурное поглощение угрожает им обоим. А оборонительной силы ни в виде погруженного в национальные сказки патриархального крестьянства, ни в виде гордой просвещенной аристократии уже нет ни у той, ни у другой. И возродить патриархальное крестьянство задача совершенно неисполнимая (и к тому же лишившая бы страну экономической конкурентоспособности). Задача же возрождения национальной аристократии – общественного слоя, одновременно влиятельного, культурного и патриотичного, – задача непростая, но все же, на мой взгляд, осуществимая.

Мне кажется, Казахстан отдает решению этой задачи гораздо больше сил, чем мы, если она у нас вообще кого-то интересует.

А лично я ощущаю серьезной виной перед своей казахстанской родиной, что по юношеской глупости в свое время не сделал попытки проникнуть в казахскую культуру. Хотя и трудно обвинять глупого мальчишку в том, чем грешит вся европейская культура: истинная культура, истинная цивилизация только-де она, а все остальное годится разве что для этнографического музея.

Зато сегодня меня волнует сама музыка казахских имен: Нурсулу, Умуткан, Жансулу, Бахыт, Кайрат…

И я много лет живу с чувством, что мне по дороге попался золотой самородок, а я его не поднял, потому что спешил на футбол. И после встречи с родиной меня снова начала томить греза: а вдруг мне через столько лет все-таки удастся поднять его?

Гром и молния

После триумфального явления народу солженицынского шедевра «Один день Ивана Денисовича» его автор почти сразу же скрылся за политическими тучами.