|
Причем жертв обычно напрасных, ибо приносятся они чаще всего в борьбе за невозможное. Когда смотришь с высоты на бесконечные снега с редкими пятнами игрушечных городков, когда видишь вокруг измученно спящих людей и невольно поглядываешь, не слишком ли встряхнулись крылья, когда самолет проваливается в невидимую яму, – тогда особенно остро чувствуешь, как мало мы можем. Мир трагичен – противоречив, непредсказуем и бесцелен: приближаясь к самой желанной цели, неизбежно удаляешься от других, не менее желанных, любая достигнутая мечта тонет в лавине непредсказуемых последствий, не существует никакой высшей инстанции, которая могла бы одобрить или осудить наши решения, нет и никаких «естественных» процессов, к которым нам оставалось бы только примкнуть. В человеческом мире искусственно все, мы обречены каждую минуту сами принимать решения и нести за них ответственность, так и не зная, правильно мы поступили или неправильно.
Национальные проблемы – не исключение: никто вместо нас не решит, за что стоит держаться, а что уже бесповоротно обречено. Никто, кроме нас, этого не решит, но и мы ответа знать не можем. Надо рисковать, помня при этом, что от тебя почти ничего не зависит. Быть энергичным, мужественным, ощущая при этом бесконечную слабость своей мысли и своих сил, – этот героический пессимизм не по плечу слабодушным: они согласны жить, только уверив себя в своем могуществе и непогрешимости. Я думаю, если называть националистом всякого, кто на мировом ристалище болеет за собственный народ, это слово окажется почти ненужным, ибо таковы практически все нормальные люди. И сам я желаю Казахстану успеха изрядно сильнее, чем другим «странам СНГ» (не считая, разумеется, России), только потому, что провел там детство (а моя мать, когда училась в Москве, тоскуя по дому, ходила на вокзал встречать казахстанские поезда – посмотреть на родных казахов в их чапанах). Вероятно, было бы целесообразно называть националистами лишь тех, кто не просто мечтает о процветании своего народа, но еще и твердо знает форму этого процветания и готов ради нее требовать от мира (и, следовательно, от своего народа тоже) серьезных жертв. Первородный грех националиста все-таки интеллектуальный, он преисполнен уверенности в мире, не допускающем уверенности.
Через пограничный контроль в Домодедове тянемся вполне солидно – как самые образованные иностранцы. Ни в какие редакции уже не успеть, а завтра суббота… Ну его к черту, я уже насиделся за границей – домой, домой. Борясь с очумелостью, побродил по музею изобразительных искусств. Сколько великих народов уже исчезло или впало в незаметность – по-видимому, это нормально, хотя и грустно. Приходится утешаться тем, что лишь смерть цивилизаций придает им подлинную поэзию, только обломки и бывают по-настоящему драгоценны. Поезд отошел вовремя. В купе было чисто, светло, вежливо: может быть, это величайшая с нашей стороны гордыня – желать еще чего-то сверх этого? Может быть, и правда пора смириться с тем, что духовную культуру еще никому не удавалось создавать целенаправленно. А наше дело – и то очень нелегкое! – лишь добиваться сытости, чистоты и аккуратности? Спутники были любезны, говорили негромкими голосами и, кажется, имели больше отношения к рыбе, чем к острогам. Но самый рыбный господин ввалился – вернее, был введен сзади под локотки – последним. Благообразный, седеющий, упитанный, напоминающий Горбачева, только не слугу мирового сионизма, а народного артиста СССР, он был пьян до полного изумления. Но и он был благовоспитан – не бузил, а всего только заваливался на соседа. – Вам лучше наверх, – терпеливо повторял сосед, на которого псевдо-Горбачев укладывался, и до того наконец дошло. Он принялся тупо раздеваться и в бессознательности стащил с себя вместе с брюками и трусы, оставшись совершенно голым. |
