Если уж впадать в катастрофизм, мастурбационные тенденции гуманистической культуры можно усмотреть всюду – все пытается служить самому себе, даже искусство ведет себя подобно прочим ведомствам: цель искусства – само искусство, цель человека – счастье, то есть он сам. Но ведь все удовольствия – лишь побочные ощущения каких-то более важных функций: вкус еды – пустяк в сравнении с голодной смертью. Когда мы возвели в венец мироздания самоудовлетворение, когда мы вообразили, что созданы для счастья, как птица для полета, мы немедленно оказались в аду. Жизнь никогда не будет легкой и беззаботной, она всегда будет требовать труда и предусмотрительности, ибо все, к чему мы стремимся, идет против ее естественного течения: перестанешь мыться – зарастешь грязью, перестанешь ремонтировать дом – будешь жить в руинах, разве это не ад?

А разве не обидно, что почти все сигналы нашего тела – это сигналы боли? Там трет, там жмет, там жжет… Это удовольствия нужно организовывать специально, а боль сама подстерегает под каждым кустом. И потому те из нас, кто посмелее или полегкомысленнее, идут единственной легкой дорогой к счастью – вмазываются героином. А кто поосторожнее, те так и тянут свой постылый воз, проклиная судьбу.

Когда нас наконец допустили в самолет, мы уже не были избалованными детьми – нам напомнили, что такое жизнь: в Актюбинск так в Актюбинск, все-таки движемся, могло быть и намного хуже. В Актюбинске безжалостный вьюжный рассвет, аэродромные служители заправляют нас, отворачиваясь от ветра: жизнь не позволяет им спрятаться в тепло – за каждой слабостью последует расплата.

Почти весь самолет спит под хриплое дребезжание фюзеляжа, и я тоже между сном и явью пытаюсь нагрезить националистическую утопию, как всегда, плавно переходящую в антиутопию.

В некотором царстве, на некотором острове народ в течение веков кормился дарами моря: береговое население било рыбу острогой, а лесные жители в обмен на рыбу поставляли ему остроги и копья – хрупкие, но других не было. Жили бедно, однако собираемой дани местной аристократии доставало, чтобы вести барский образ жизни, получать европейское образование и даже блистать в европейских салонах. Окультуренная поэзия островитян, проникнутая национальными мотивами, высоко ценилась в Европе, а один поэт даже получил Нобелевскую премию, породив многочисленных подражателей. Мифы островитян вошли в сокровищницу мировой культуры, а их религия сделалась предметом многолетней моды среди западных интеллектуалов, попутно оказав серьезное влияние на ряд крупных философов. Резные статуэтки лесных жителей высоко ценились коллекционерами, а один знаменитый скульптор прямо называл себя продолжателем их традиций.

Словом, присутствие островитян в духовной жизни человечества было вполне ощутимым – в отличие от их присутствия в мировой экономике. Тем не менее благодаря патриотизму населения и геополитическим противостояниям остров сумел сохранить независимость в эпоху обвальной колонизации. Однако со временем наиболее просвещенная часть островитян начала ощущать потребность в модернизации: либералов оскорбляло бесправие населения, патриоты опасались вторжения соседей, гуманисты сочувствовали народной нищете, да и относительно продвинутые жители побережья уже и сами начинали с завистью поглядывать на европейские стандарты.