Это предложение, хвала Аллаху, пока еще только обсуждается: не нужно устраивать революций, столь радикальное новшество нужно вводить поэтапно.

Аллаха я помянул всуе не случайно: та же моя приятельница жалуется, что у них в магазинах нет нормальных юбок – или короткие, «проституточьи», или брюки. А за нормальными юбками приходится идти в магазин для мусульманок.

Правда, этих магазинов – еще раз хвала Аллаху, но не пророку Исе – в городе хватает. И в том же муниципалитете пресерьезно обсуждают, как растущее словно на дрожжах мусульманское меньшинство интегрировать в местную культуру. Но как можно кого-то интегрировать в то, чем не дорожишь сам?

Мощнейшее, вернее, главное орудие интеграции, она же ассимиляция, как ни уклоняйся от этого слова, – это соблазн. Интегрирующая культура должны казаться более красивой, обеспечивать лучшую экзистенциальную защиту – защиту от чувства мизерности человеческой жизни. И что же красивого суперлиберальная субкультура может предложить тем культурам, в которых мужчина – это мужчина, а женщина – это женщина, в которых отец – это отец, а мать – это мать, а не супруг А и супруг Бэ?

Я допускаю, что однополые браки когда-нибудь впишутся в систему продолжения человеческого рода, но мне трудно представить, что эти А и Бэ окажутся способны вобрать в себя тот громадный запас поэзии, которой нагружены слова «материнство» и «отцовство».

Утратят обаяние слова «мать» и «отец» – перестанут воздействовать и образы отечества, родины-матери.

Последняя беспредельность

Кажется, это было – ну, конечно, не три дня назад, но самое большее три года. Я плетусь в школу каменистой улочкой шахтерского поселка, ныне оставшегося в иностранном государстве по имени Казахстан, а навстречу мне еще более бодрой походкой, чем обычно, спешит отец и, поравнявшись со мной, радостно выкрикивает: «Человек в космосе!» И торопится дальше с этой радостной новостью. И мною вдруг овладевает необыкновенно хорошее настроение, и походка моя становится почти такой же бодрой, как у отца.

А надо его знать, чтобы подивиться, что ему эта Гекуба – в космосе, не в космосе… Мой отец был типичный интеллигент, то есть в любых достижениях стремился видеть прежде всего страдания народа, которому приходится за эти достижения платить. Какой космос, когда больница ютится в бараке, какой космос, когда народ живет в мазанках, какой космос, когда асфальт наляпан только перед райкомом-исполкомом, одним из трех двухэтажных зданий в поселке. Однако этот подвиг и его привел в восторг. И даже меня, хотя меня в ту пору восхищал героизм исключительно советских разведчиков да местных блатных авторитетов с финкой за голенищем – недоразвитой шпагой, как некогда выразился Евгений Евтушенко.

Это был судьбоносный момент, когда культ победы над врагом можно было конвертировать в культ победы над природой, и мы этот шанс еще раз профукали во время нашей либеральной революции. С каким довольством собственной мудростью тогдашние властители дум повторяли, что надо не рваться в космос, а устраивать чистые сортиры, – что не продается, того и делать не следует. Хотя человек может гордиться собой, а следовательно, и жить счастливо, только совершая нечто НЕБЫВАЛОЕ. И подавляющее большинство людей может совершать небывалое лишь вместе со своей страной. «Нормальная», то есть заурядная, страна – это не та страна, ради которой стоит напрягаться, тем более что и сам от нее не получаешь никакого драйва. Драйв дают только страны-чемпионы хотя бы в каком-то виде международных состязаний – а в чем мы сейчас первые?

Вот вам еще одна история моего современника. Одаренный пацан замирает от радости, высмотрев наконец-то в ночном небе быстро перемещающуюся звездочку – искусственный спутник Земли.