|
Одаренный пацан замирает от радости, высмотрев наконец-то в ночном небе быстро перемещающуюся звездочку – искусственный спутник Земли. Не земли с маленькой буквы, а именно Земли с большой. И мечтает когда-нибудь и сам запускать ракеты в космос. А его не берут в космический «ящик» как инвалида пятого пункта. Но, в конце концов, на космосе свет не сошелся клином, он делает неплохую научную карьеру в более земной области, и даже когда образование из сферы служения превращается в сферу услуг, а преподаватель, следовательно, из Учителя в лакея, он вполне прилично замолачивает в коммерческом вузе, успешно торгующем дипломами. И все-таки перед лицом подступающей старости он видит, что самой красивой порой его жизни были годы, когда он мечтал покорять космос.
И он отправляется к тому «ящику», который когда-то отказался открыть ему свои врата… В своем романе «Тень отца» я попытался заговорить от лица того, кто так и не был допущен к космическим свершениям: «Колючая проволока так навсегда и отрезала меня от этого Эдемского сада. Хотя я, случалось, подобно отвергнутому Ромео, часами бродил вдоль этой оштукатуренной стены, увенчанной бесконечной спиралью Бруно. Будь у них контрразведка поставлена на должной высоте, меня должны были бы трижды арестовать, хотя из-за ограды виднелся один только шпиль на сталинской башенке. За этой оградой решались проблемы стабилизации и мягкой посадки космических кораблей, и два однокурсника, большие почитатели моих дарований, пытались всеми правдами и неправдами протащить меня в этот Храм бессмертных, хотя мне уже было отказано, как выразился начальник отдела кадров, "черным по белому". То есть хотя и устно, но ясно и понятно. Однако мои дружки все таскали и таскали мне возникавшие по ходу их великих дел теоретические задачки, за которые я хватался с такой поглощающей страстью и нелепой надеждой, каких не вкладывал и сотой доли в собственные дела. Я прекрасно понимал, что никакие победы не помогут, но мне неудержимо хотелось в десятитысячный раз показать, до какой степени неправы те, кто меня отвергает. Мои друзья однажды даже уломали побеседовать со мной своего начальника, который наверняка согласился на эту встречу, только чтобы отвязаться – а может, и из любопытства: что там за умник, о котором ему столько талдычат? Я ждал их неподалеку отсюда в столовке с ресторанными поползновениями вроде относительно чистых скатертей и удвоенных цен, и он что-то сразу во мне раскусил. Блекло-кучерявый, мосластый и вместе с тем слегка бабистый, он без спроса взял лежавший передо мною черный том Хемингуэя и огласил приговор: – Читал Хемингуя – не понял ни…я. Впрочем, что ворошить прошлое – пришли мы к одному итогу. Я брел вдоль поникшей заржавевшей колючки, уже угадывая в стене разрастающиеся трещины, нежный мох и вкрадчивый плющ, а за стеною распадались корпуса, пока еще стянутые хилыми бечевками торгующих в храме – торгующих помадой, сигаретами, водкой, кроссовками и мечтами, упакованными в солидные эзотерические тома, и мои губы сами собой повторяли и повторяли: все великое земное разлетается как дым, ныне жребий выпал Трое, завтра выпадет другим…» В своем романе я попытался изобразить драму личности, отторгнутой от великой мечты. Но сегодня в припадке саморазрушительного прагматизма мы отторгли от этой мечты, от мечты о еще НЕБЫВАЛОМ расширении нашего ареала обитания уже не одного, не сто и не тысячу человек, но весь свой народ. Мы отняли у своих детей, а может быть, даже у внуков и у правнуков шанс сделаться героями космической эпохи великих открытий, превзойти Колумба и Магеллана. Власть великой мечты над человеческими сердцами полнее всего выразилась даже не в Циолковском, а в Королеве. Когда глухой чудак-бессребреник, не умеющий жить на земле, мечтает о полетах в иные миры, это не так впечатляет, для чудаков грезы – их будничный хлеб. |
