«У государственного социализма есть будущее. Я верю в Россию». «Интернационалисты в коммунизме – евреи. Настоящие рабочие национальны до мозга костей. Их беда в том, что евреи так превосходят их умом, что своей болтовней побивают их». В науке он видит средство не для отыскания истины, а для развития национальной гордости; воспитание, считает он, должно завершаться на военной службе – все то же подчинение всего и вся первобытной моноцели: если такие умные, почему строем не ходите? О показательных процессах 37-го: «Советы безумствуют». В октябре 40-го: «Америка населена смесью рас, которую не назовешь народом. Тьфу!» Примерно тогда же: немецкая пресса служит государству, а либеральная английская сплетничает из принципа, разглашает все тайны и дает немцам все необходимые отправные пункты.

Рузвельт и Черчилль вынуждены слишком уж считаться с общественным мнением, от которого совершенно свободен Кремль. Евреи для Геббельса – в интимном дневнике, не в пропагандистской показухе! – последнее организующее начало России (первое, разумеется, немцы), после уничтожения которого она рассыплется. Недовольство союзниками принимает у него вполне обыденные формы: «много крика, а по сути ничего» (испанцы), «гнилое трусливое отребье» (это уже итальянцы). С вполне естественным удовольствием об одураченном Сталине: уставился на нас, как кролик на удава. О его же внутренней политике: он отрезает слишком разросшиеся ветви, но в этом суть большевизма, он не терпит выдающихся людей – тогда как фашизм «культивирует личности». Перед последним ударом по своему тезке Иосифу Виссарионовичу (кстати, тоже меченному физическим дефектом) и «стоящим за ним евреям»: «не ликвидирует ли Сталин постепенно и евреев, вероятно, он называет их троцкистами только для того, чтобы ввести в заблуждение весь мир». О «русском» терроре в Прибалтике: лишенные интеллигенции, эти народы будут для Германии менее опасны. Впечатление от делегации Молотова: более чем посредственны, бросается в глаза суть большевизма – страх друг перед другом. «Это ужасно! В этом мире жизнь не имеет никакой ценности». Вспоминается джеромовский невоспитанный мальчишка, которого на улице матрос отчитал за сквернословие. Но это не лицемерие – это искреннее впечатление частного лица. А глобальные размышлизмы, в которых целые народы и массы военнопленных рассматриваются исключительно как сырье, «человеческий материал», – это уже думы государственного человека. Знаете, как превратить экзальтированного заморыша в чудовище? Заставьте его верой и правдой служить грандиозной упростительской цели. Вы спросите, кто его заставлял? Высокое мнение о собственном предназначении, не позволяющее смириться с будничным существованием рядового смертного.

Чувство избранности (присущее и Гоголю, и Толстому, и Маяковскому), не подкрепленное талантом в конкретной профессии, штука крайне взрывоопасная. Хотя тоже довольно будничная: мы тоже успели повидать героев перестройки, борцов с коммунистическим режимом, которые назавтра же призывали к новым великим свержениям, – им не за что себя уважать, когда они не бросают вызов чему-то грандиозному. Ну а жертвы – самоуважение им дороже. Геббельс заблуждался, полагая, что национал-социалистом нужно родиться: такого рода чудовища ежегодно рождаются сотнями – черными или красными.