|
-- Ты где шлялся, разгильдяй?! -- Да мы тут, -- все еще запаленно дыша в трубку и над чем-то в то же время похихикивая, продолжал связист, -- ведмедя пужали! -- Кого-о-о-о? -- Да ведмедя! Бродит, понимаици, воеваць мешает... -- Я тебе такого ведмедя дам!.. -- Да правда ж... -- Прекратить! Передаю координаты!.. -- Есть прекратить! Да я ж правду... -- Прекратить! К той поре, как дотянуть телефонную линию от Оки до Карпат, я набегался по связи вдосталь, насиделся на телефонах столько, что хорошо ведал: нет на передовой народа более трудового, загнанного и в то же время беспечно болтливого, чем связисты. Особенная им воля в ночное время, тогда всеми способами они не дают друг дружке заснуть. Наслушаешься в телефон и песен, и басен, и анекдотов, и повестований о том, как тот или иной боец искушал девку в мирные дни или женился, да еще и не по разу. Однако такого наглого вранья, такой нахрапистой изворотливости я еще никогда не встречал! Ну, отбегал по нужде, ну, еще что -- скажи, всегда пойму, сам из связистов! Весь я кипел от негодования и ждал вечера, когда снимемся с наблюдательного и придем в лес, "потолковать" с новичком и навсегда внушить ему древнюю мудрость: "Знай край, да не падай!.." К исходу дня мы отогнали немецкие танки. И пехоту тоже. И все, что надо было сделать, сделали. Впереди в деревне уже суетились наши пехотинцы, в выгоревших гимнастерках, по огородам и в облетевших садах минометчики копали укрытия для своих "самоваров". От догорающих хат тянуло по долине кислой соломенной гарью и тяжким, затхлым духом заживо сгоревшей скотины и птицы. Вечером, когда закончится бой и от лесов, гор и речки потянет осенней сыростью, прелью опавших яблок и листа, всякий чад и дым сильнее ощутимы, а вид разрушенного жилья как-то по-особенному тягостен и скорбен. Молодого связиста искать не пришлось. Он сам меня нашел, схватил за руку: -- Вот не верици, не верици, а все правда! -- И поволок меня в глубь леса. Сначала мы шли по высокому корабельному сосняку, под ногами у нас хрустел и кровенился брусничник, затем спустились в овражек, густо заросший лещиной, и возле мокрого каменного желобка, затянутого слизью мха, увидели уткнувшегося в гущу табачно-воняющего таволжника мертвого медведя. Он лежал большой бурой кучей, подобрав под себя задние лапы, а передними зажав уши и морду, точно хотел быть поменьше, незаметней, забиться в какую-нибудь щелку, влезть под корешок. Связист ногой тронул тушу медведя. Она не закачалась кисельно, не шевельнулась и не свалилась на бок. Зверь словно присосался к мокрой земле брюхом. В глазах его безбоязненно шарили мухи, по шерсти ходили муравьи, мышка пробила под зверем норку. |
