|
Вечером на опушке леса, под огромной, ветрами скрученной сосной, хоронили убитых бойцов. Два старых огневика -- заряжающий Гызин и наводчик Кушаков -- после похорон подались по оврагу вниз -- умыться и попить, однако, переглянувшись меж собой, прихватили лопаты, и по дороге к ключу Гызин буркнул: -- Кобылке токо бы потеха, закопать -- того нету!.. Наводчик мог бы сказать Гызину: "А сам-то?.." -- но они давно воевали вместе, ели из одного котелка, откапывали друг дружку из заваленной взрывами огневой позиции, так что Кушаков и без слов знал -- напарник его сейчас как бы после похмельного угара, чувство вины его гнетет, и он будет говорить всякое, выслуживаться, неизвестно зачем вести себя не по-мужицки -- мелковато. Гызин пивал до войны, не всякий раз и получку до дому доносил, потом семенил перед женой, метусился, да и подызмельчал незаметно натурой. С видом знатока Гызин похватал горстью мертвого зверя за бока, развел куделыю-мягкую шерсть на кочковатом загривке медведя, подул в нее и важно сказал, усаживаясь на голыш, маковкой выдавшийся из травы, сочным островком окружившей исток ключа: -- Чистой ости шерсть. Подшерсток уже пепелится. -- И начал сворачивать цигарку. Кушаков посомневался насчет подшерстка: какой подшерсток у зверя, которому в глухой берлоге лежать? Не белка ведь, не куница. Но он снова ничего не сказал. Закурив и зачем-то отогнав рукою дым, поплывший в сторону друга, который и сам сидел, зажав цигарку губами, Гызин добавил со вздохом: -- Скоро зима! Еще одна. -- И тронул ботинком тушу зверя: -- Выгулялся пан-михаил на селянских овсах! Может, оснимаем? "На тутошних овсах, как на солдатских сухарях!" -- хотел возразить Кушаков, да так глотнул дыма, что зашелся в кашле и сердито замахнулся бросить цигарку в желоб ключа, но изменил решение уже в замахе, остановил руку и, разжав пальцы, уронил окурок под ноги. -- Оснимаем, командиру батареи шкуру отдадим. -- Ему только медвежьей шкуры до полного счастья и не хватает! -- глядя, как серым слепнем шевелится и пожужживает в траве газетный окурок, заговорил наконец Кушаков. -- А так уж все есть: на груди ордена, в паху осколки, полсотни гавриков-потешников на шее и в придачу взводный, который за год учебы в артполку так и не запомнил, с какого конца пушку заряжают... -- Не осымывать так не осымывать. Я ведь так это. У него все одно шкура с мясом состылась, не отодрать. -- На ем сала, как на борове! Состылась... -- И сало не лишнее. Пользительное... Чего это ты сердишься-то? -- Да не сержусь я, -- дождавшись, как отшипел в траве окурок и синяя ниточка дыма сплелась с травкой, тоже осипевшей от ожегшего ее инея, глухо произнес Кушаков. |
