|
-- Зверя мне жалко. Бедный зверь! И ему спасенья нету... -- А людей? -- вскинулся Гызин и ровно бы даже обрадовался, что вот наконец-то и у него нашелся основательный предлог возразить другу. -- Сколько в яму-то рядком положили? -- Да-а... Пока дошли до Карпат, наоставляли. -- Кушаков поднял лопату и, опершись на нее грудью, смотрел на зверя, будто все еще дожидаясь, что тот вскочит и деранет от них в кусты. -- Может, завтра и самим рядком лечь. Разве в этом дело? -- Не береди ты, Шура, душу себе и мне! Ну, растревожил тебя михайло, и меня растревожил. Гызин заморгал жалостно, глядя поверх кустов, совершенно расстроившись и забыв о том Гызине, который вдохновенно метался возле пушки и огрел невинную зверину, выпачкав его морду банником, черным от пороха и склизким от кипящей смазки. Вспомнилось даже, как зверь глупо облизнулся и тут же отфуркнул брезгливо черное пушсало, а он, Гызин, про себя или вслух, вроде бы вслух, заорал: "А-а, не глянется тебе наше угощение! Не глянется?!" -- и банником медведя, банником... -- Закапывать давай, -- тихо и повинно вздохнул Гызин, -- я так упехтался за день -- руки-ноги отымаются. Месту рад. Солдаты принялись забрасывать зверя размоченной черной землей. Под остро наточенными лопатами хрустели коренья трав, дудок и смородины. Когда над зверем вырос свежо чернеющий бугор и артиллеристы, еще раз попив зуб ломящей водицы и умывшись из ключа, утирались подолами рубах, Кушаков сказал примирительно: -- Мартышкин труд! Лисы разроют. Воронье склюет. Мыши источат. -- А это уж совсем не наше дело, Шура. Круговорот природы... Кушаков покачал коротко стриженной головой: "Круговорот! Ах, люди, люди, чего только не напридумывали, чтобы оправдать себя, обелить.." Над лесом неуверенно всходила настороженная луна. Отблеск ее пробно шевельнулся в воронке ключа и ртутью покатился по желобу. Впадина ключа, над которой сомкнулся кустарник, сделалась тенистой, холм затемнел отчетливей среди белой травы. В овраг потянуло гарью из леса. Горел многолетний слой травы и листьев, огнем выедало древесный прах из корней и развилок. Иное дерево занималось от земли, и огонь рвался вверх, вспыхивал шапкою, распадаясь красными ошметками. Лес никто не гасил. Пожар этот казался людям, занятым хлопотами и подготовкой к завтрашнему бою, игрушечным и нестрашным. Когда уже совсем ярко вспыхивало, где-то начинали беспокойно ржать и топать кони, шарахались слепые от огня птицы, со стороны противника летела в огонь строчка трассирующих пуль. Щелкая по ветвям дерев, сыро чмокая, пули входили в мягкую плоть стволов или взвизгивали, срикошетив, и опадали искрами в овраг, где спали, прижавшись друг к другу, два уработавшихся за день солдата, и ничего они, никаких выстрелов не слышали, пожаров не чуяли, снов не видели. |
