|
Тыча в пластинку пальцем, он пытался что-то вымолвить: -- Он... он... он... он играл мою жизнь, -- наконец исторгнулся крик из его груди, и, громко зарыдав, схватившись за голову, Фазиль стремительно вышел из моей комнаты. Через день или два он пришел ко мне вечером тихий, бледный и попросил: -- Заведи, пожалуйста, "Реквием". А сам уйди. Дай мне ключ. Я закрою комнату. Когда я вернулся, проигрыватель был аккуратно закрыт, две пластинки с "Реквиемом" лежали на столе, и на конверте одной из них было написано: "Спасибо! Навеки спасибо!.." Самый памятный гонорар Книга "Царь-рыба" писалась с натугой. Какими-то непредвиденными событиями надолго отрывало меня от стола. Мелодия начинала утихать в сердце, возобновлять же в себе, точнее, воскрешать "звук" или ритм почти невозможно. Может быть, гениям это удавалось, мне -- нет, поэтому в книге много неровностей, провалов, непрописанных кусков. Чего ж из мертвого-то звука извлечешь? Но еще трудней проходила "Рыба" в печать. Из первой части в журнальной публикации исчезла целиком глава, много строк, кусков и кусочков. Еще сложнее шла вторая часть. Я к той поре, надсаженный работой и редактурой, лежал в больнице, но и здесь мне спасенья от клятой "Рыбы" не было. Меня вызывали к телефону и "согласовывали" со мной кастрации, просили "дописать" строки и куски в те места, которые в результате сокращений зияли ранами, нелепостями, обрывами, и однажды я в два часа ночи, по телефону, "сочинил" кусок-затычку. Сочинял, понимая, что делать этого нельзя, но в редакции-то журнала работали сплошь мои добрые друзья и товарищи, они мне "хотели добра", кроме того, у всех семьи, квартирные и семейные неурядицы, и если они сорвут номер, их лишат всех благ, кого и с работы погонят. Когда-то я работал в городской газете и навострился казенные передовицы и трафаретные информации диктовать прямо на машинку. Вот и тут продиктовал что-то казенное, трескучее, что потом, меня жалеючи, критики назвали публицистикой. Продиктовал, сел на стул и заплакал -- напряженная работа, болезнь, лекарства сказались. И тогда ночная дежурная сестра, юная еще, наивная, схватила трубку и гневно закричала на секретаря журнала: "Как вам не стыдно! У нас эвон важные какие люди лежат -- инструкторы и завы отделов обкома, даже начальник птицепрома лежит -- и никто их не смеет ночью тревожить, режим нарушать. А вы? А вы... доклад заставляете человека составлять. Это бесчеловечно! Это..." Я отнял у сестры трубку. Мы вместе с нею выпили "коньячку" -- валерьянки, смешанной со снотворным. Поцеловав милое существо в щеку и махнув рукой, я уковылял в палату. |
