|
Поцеловав милое существо в щеку и махнув рукой, я уковылял в палату. Книги как дети -- каждая со своей судьбой, и тут ничего не поделаешь. Может, так и надо, так и должно быть? Не знаю. "Царь-рыба" вдруг получила, как принято говорить в благонравной печати, "резонанс". Пресса вокруг повести была шумная, и повесть вошла в читательский и критический обиход. Но мучения мои, раздражение, душевные травмы и обиды не прошли даром -- я не люблю "Царь-рыбу". С трудом, насилуя себя, читаю верстки для переиздания. Надо бы вернуться к повести, восстановить куски и страницы, поработать над текстом, выровнять прогибы в книге, но не могу заставить себя сделать эту работу, нет ни желания, ни сил. Много хороших, даже восторженных писем лежит в моем столе, газеты и журналы со статьями и дискуссиями лежат. Жена, первый ценитель моей писчебумажной продукции, говорит по поводу "Царь-рыбы": "Ты сам не понимаешь, что написал!" Может, и не понимаю. Может, мне вовсе и не хочется понимать. Но именно эта книга принесла мне однажды редкостную радость и самый трогательный гонорар. В восьмидесятом году переехал я из Вологды на родину и поселился жить за городом Красноярском, на Гремячей горе, в Академгородке. В ста метрах от дома крутой скалистый обрыв, на отвесе которого была когда-то протесана дорога, и в детстве я несколько раз ходил ею из деревни в город и обратно. Подойдешь к обрыву, глянешь вниз, и дух захватывает -- так круто. Внизу Енисей, как раз напротив нашего дома Лалетинский шивер, отмеченный двумя бакенами, на другой стороне Енисея речка Лалетина и далее -- причудливые очертания гор и скал, знаменитые Красноярские Столбы. И всегда, в любое время года на берегу стоят рыбаки, машут удилищами. В самом перекате, чаще ниже его -- лодки на приколе, и в них истуканами чернеют фигуры. Сутками сидят, пронизанные насквозь сырым от воды холодом, зимой и летом ждут удачу. А она, удача, на рыбной когда-то реке сделалась редкостью. Даже самые умелые рыбаки иногда наловят на уху, иногда и ничего не добудут. Первое время после переселения жил я в Сибири один. Не работалось, тревожно на сердце было, и от одиночества я часто ходил к обрыву, смотрел на реку, на горы. Отсюда, с Гремячей горы, видно Шалунин бык -- место, где нашли мою утонувшую маму, -- и это тоже не способствовало радужности настроения. Был ноябрь. Снег пробрасывало, от голой, какой-то серо-темной воды Енисея веяло холодом и отчуждением. Реденькие, самые стойкие рыбаки торчали на реке и ходили по берегу. Я почувствовал, что шибко озяб, и поспешил домой. Поднялся на свой этаж, смотрю: к ручке двери привязан полиэтиленовый мешочек, в нем несколько рыбок и записка. |
