|
Это был рубль! Я как ни в чем не бывало поднял его, расправил на колене и, нарабатывая дальнейшую тактику поведения -- сеанс-то последний, самый взрослый, мне еще и пятнадцати нету, -- схватил дымящийся окурок, расчмокал его, пустил в бойницу кассы дым и хриплым "мужицким" голосом потребовал билет "на одно лицо". Пенал засунулся, издали послышалось: "Ой, торопись, парень. Третий звонок..." Я сгреб в горсть билет и мелочь; катанулся от входа в кинотеатр по склизкому полу и едва не миновал контролершу. Свет в коридоре был уже погашен, я весь снегом занесен, и контролерша не стала устанавливать мой возраст. Она поспешно оторвала корешок билета и подтолкнула меня: "Садись на свободное место. Кино началось". Увидев, что коричневая занавеска в зале уже задернута, что вторая контролерша запахивает створчатые двери, я стриганул в еще не совсем затворенную дверь и долго стоял ошеломленный возле занавески. "Чего стоишь? -- зашикали на меня. -- Садись!" Не отрывая глаз от экрана, я ощупью пробирался по узкому междурядью, нащупывая чьи-то колени, наступая на ноги, затрещину уж получил и несколько тумаков в спину, но все глядел, глядел на экран, где говорилось не по-русски, внизу мелькали строки перевода, которые я не успевал читать, да и читать их было незачем -- то, что совершалось на экране, было так высоко, что слову недосягаемо и словом не объяснимо -- понял я скоро. Вот говорят, "красивенькая" литература и роскошная киношная жизнь отвлекают людей от суровой действительно- сти, лишают их точных ориентиров, обезоруживают, в особенности молодых, делают благодушными и равнодушны- ми, стало быть, и слабыми перед жизнью. Но если люди устали от бурной деятельности, отупели от речей и маршей, от ежеутренней "молитвы", исполняемой по радио Марком Осиповичем Рейзеном: "Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек..." Если мороз, пурга, круговерть снежная, зима бесконечная, отторженность от земли обетованной, забитые "под завязку" бараки спецпереселенцев со старостой во главе, который раз в месяц должен в комендатуре отчитываться "по головам" за свое "население", называлось это вежливо -- "отмечаться", и в первые годы переселения каждый "элемент", достигший шестнадцатилет- него возраста, отмечался сам, отдельно, потом послабление вышло. Слухи, один другого страшнее, высылки, перемещения, всеобщие колотухи во имя светлого будущего. Если существует человек, как деревянная игрушка на нитке -- в подвешенном состоянии... Кто эту нитку дернет? Куда потянет? Так вот, если в такую среду, в такую глушь врывается искусство, подобное фильму "Большой вальс", оно становится не просто лучом в темном царстве, по и глотком живительного воздуха. |
