|
Люди на фильме "Большой вальс" плакали о другой жизни, которая, пусть и в кино, все же была. Фильм "Большой вальс" сделал в ту пору большую работу, чем все наше плакатное, крикливое, судорожное искусство "новой эры". И на войне, да и после войны, бывало, как только зайдет разговор о кино, так непременно кто-нибудь, чаще всего из парней, мягчая взглядом и лицом, спросит: "А ты помнишь?" -- и если забыл название, умеет, не умеет петь, имеет, не имеет голос, непременно напоет: "Нарай-нарай, нарай-пам-пам..." -- "Сказки венского леса", Карла Доннер в широкополой шляпе и великолепный Шани, Иоганн Штраус, лес, озаренный утренним солнцем, полный пения птиц, кибитка, музыкально постукивающая колесами, чудаковатый и добрый извозчик, зарождение мелодии, полной любви и утреннего света, вальс, вырвавшийся из двух сердец: "Гро-ос воле. Дас ис воле". Ну, а в моей жизни фильм "Большой вальс" -- особая статья. Когда меня спрашивают, был ли я когда-нибудь счастлив, твердо отвечаю: "Да! Был!" -- и рассказываю про тот день, точнее, про зимнюю заполярную ночь, когда брел, гонимый пургой, и прибрел к кинотеатру, как увидел рекламу фильма, как дрогнуло во мне что-то, как я решил найти рубль и нашел его, как смотрел "Большой вальс" и почти весь фильм уливался слезами от умиления и еще от чего-то, мной тогда, да и по сию пору до конца не отгаданного. Фильм этот был еще и тем хорош, что познакомил нас, уставших от маршей и барабанного боя, с нежной музыкой, и она стала часто звучать по радио и в залах. И после, где бы я ни слышал вальсы Штрауса, в первую голову "Сказки венского леса", закрою глаза, и вот оно, небо и земля, замешенные в белом тесте пурги, деревянный городишко на краю света, парнишка, бредущий куда-то и зачем-то, и музыка, музыка над всем этим, радостная, сияющая, красивая музыка! Как-то среди трофейных фильмов в потрясающей американской картине "Я -- беглый каторжник" увидел вдруг знакомое, да нет, уже родное лицо и вздрогнул: "Он!" -- и смотрел картину ту как продолжение картины давней. Фернан Граве -- фамилия артиста с прекрасными глазами, о каких Лев Толстой сказал неповторимо -- "как мокрая смородина". Карлу Доннер, эту шикарную обольстительницу, умеющую так страстно любить: "О-о, Шани!" -- и красиво страдать, играла Милица Корьюс. Совсем не играла, а жила подлинной жизнью, преданная, все понимающая и все прощающая жена композитора Польди с бархатно- проникновенным голосом и обволакивающим взглядом -- Луиза Райнер. Нашел их всех, объединил в "Большом вальсе" режиссер Жюльен Дювивье, снял на студии "Метро-Голдвин- Майер" Джозеф Руттенберг, у которых я больше ни одной картины не помню. Да больше и не надо. Хватило и этой. На всю жизнь. Я много раз смотрел кинокартину "Большой вальс" и перестал на нее ходить после того, как она была дублирована. |
